В столице зеленеют деревья, которые еще застали Льва Николаевича Толстого. Двум мелколистным липам в саду Усадьбы писателя в Хамовниках больше 230 лет, тополю — 176, а березке у сторожки — 141 год. Здесь играли дети и внуки Толстого, зимой заливали каток, а сам Лев Николаевич возил воду в дом из колодца. Заглянем в сад, чтобы посмотреть, как просыпается он после снежной зимы, и убедимся, что «мемориальный» не значит «каменный».
«Когда я увидела кленовые листья, березы, мох кругом деревьев, то точно я опять в Ясной, так стало хорошо, напомнило мне мои последние прогулки. Дети бегали, играли, гуляли…» — писала Софья Андреевна Толстая 29 сентября 1883 года. Много деревьев здесь и сегодня, некоторые из них помнят писателя, поэтому считаются мемориальными. Они видели и знаменитых гостей: Фета, Репина, Нестерова, Бунина, Чехова, Рахманинова, Танеева, Горького, Шаляпина. Такие деревья часто называют «живыми свидетелями истории», и пусть сейчас эта фраза уже кажется речевым штампом, она справедлива: липы со своей высоты уже два столетия наблюдают за историей города, при них Хамовники из промышленного района стали центром, а повозки с лошадьми сменили роботы-доставщики.
Мы уже писали, почему Лев Николаевич выбрал именно эту, с виду неподходящую для графа усадьбу. Теперь же посмотрим, чем обернулось своевольное решение. Сад очень полюбился детям. Вот, например, воспоминания Александры Львовны, младшей дочери Толстого:
«Самым большим моим удовольствием были часы, когда я бывала в саду. Каким тенистым, громадным представлялся мне этот сад! Дорожки, заросшие кустарником, казались непроходимыми дебрями, куртина яблонь и груш — фруктовым садом, аллеи казались бесконечными, курган высоким и неприступным, а заросшая кустами беседка, внутри оклеенная скачущими на лошадях жокеями, мне казалась таинственной и прекрасной. Теперь, когда я бываю в этом саду, мне хочется вызвать впечатления детства. Но аллеи рядом с высоким забором кажутся общипанными и жалкими, кустарник у дорожки точно поредел, двумя шагами я взбираюсь на облезший курган и не могу найти фруктового сада. Может быть, в детстве воображение восполняло недостатки, а может быть, сад и в самом деле поредел?.. Но и теперь он бесконечно мил моему сердцу. Кроме сада, в хамовническом доме был еще большой двор, окруженный забором и различными службами. Мы приезжали в Москву целым хозяйством: пара выездных лошадей со старым кучером Емельянычем, корова, вагон сена и овса, громадные кадки с солеными огурцами, квашеной капустой, большие запасы варенья. Один раз привезли даже верховую лошадь отца — Мальчика. Я помню, как Мальчик пасся в саду, а я, вместо того чтобы учиться, наблюдала в окно, как он гонялся за отцовской лайкой Белкой.
Весной бывали пикники. Ездили под Москву — в Кунцево, в Царицыно большими компаниями, иногда на собственных лошадях, с провизией, фруктами, конфетами. Гуляли по лесам, собирали цветы, катались на лодках, громко восхищались природой.
Но для меня это веселье было ненастоящее. Настоящее было дома, в саду.
Выбежишь и пронзительно свистнешь. Со всех сторон бегут мальчики артельщиковы, заводские. Соберется человек пять, шесть. Зимой подвязывали коньки, катались с горы. Гора крутая, лед гладкий, летишь — дух захватывает: а то на льду же затевали игры в салки, колдуны. А приходила весна, любимым удовольствием было лазанье по заборам. Это было особенно увлекательно, потому что здесь была опасность, нужны были быстрота, сноровка, ловкость. В клиническом саду было много подснежников. Мы с ребятами решили развести их в своем саду. Запасшись перочинными ножами, мы влезали на забор. Дозорного оставляли наверху, а сами по команде прыгали вниз, в клинический сад. Больных мы не боялись, они знали нас и сами помогали, мы боялись сторожей. Быстро, не теряя ни минуты, мы старались накопать как можно больше луковиц с маленькими синими бутонами и связать в носовые платки. Ах, как было страшно, особенно когда сверху раздавался свисток и, подняв головы, мы видели, что приближается сторож. Моментально все бросались к забору и, нередко обдирая в кровь руки, перелезали на ту сторону».
И сейчас сад полон подснежников! С ранней весны и до поздней осени он не перестает цвести: начинается все с первоцветов — просыпаются пролески, хохлатки, подснежники и тюльпаны. Затем черед сирени, распускаются яблони, чубушник, пионы, шиповник, розы, а до поздней осени цветет гортензия. Такой сад – не музейный экспонат, который можно спрятать за стекло витрины. Он требует большой вовлеченной и продуманной работы сотрудников музея и бережного отношения посетителей. Еще в саду много птиц — в скворечники уже прилетели скворцы, в мае будут петь соловьи, а круглый год в ветвях чубушника живет стайка воробьев. С недавних пор одним местным жителем в саду стало больше — навестила, да так и осталась у нас жить пушистая серая кошка. Появилась она вместе с первоцветами, поэтому имя красавице дали соответствующее: Пролеска.
Сейчас она уже обосновалась в гостях у классика — поселилась в теплом домике садовницы Екатерины, любит греться на солнце, встречать и провожать посетителей ласковым взглядом. Среди работников музея уже ходят шутки, что скоро Пролеске нужно будет выдать удостоверение сотрудника, а еще появилась традиция — гладить кошечку в перерыве. Если бы мы могли, то обязательно взяли бы у нее интервью, которое, без сомнения, получилось бы увлекательным — у Пролески безупречные манеры, а значит, и речь, наверное, была бы поставлена. Но пока технологии не позволяют спросить у кошки, читала ли она «Войну и мир», приглашаем вас в гости просто ее погладить. А еще любоваться садом, слушать птиц и размышлять, какой живой может быть память.