1.
Вызов разбудил его ночью. Николай глянул на телефон - 2:10. Пока одевался, сообразил, где-то рядом, не больше километра, машину точно брать не стоило. Тем более вечером выпил пару пива после рейса.
Как всегда было ощущение, что кто-то ведет. Можно было и с закрытыми глазами идти. Но не в этом районе, где между промзоной и частным сектором полезли из земли новые высотки, а вокруг, неубранный еще толком, громоздился строительный мусор.
Собака лежала в куче непонятного тряпья, воняющего соляром. Большая рваная рана в боку, кровь почти не текла уже.
Дробовик - определил Николай. Фонарик дрогнул в его руке. Частный сектор рядом. Сволочи. Оголодал, залез во двор, или просто болтался вдоль забора, а свои собаки спать не давали. Рядом где-то логово было. Но не дополз.
Николай сел на корточки, приподнял голову пса, она уже остывала. Что ж, иначе бы и вызова не было. Только раз был сбой. И этот ложный вызов живет у него второй год уже. Да. А с этим все.
Он чуть огладил холку, уже влажную. Запах смерти и крови перебивал запах соляра. Пес был лохматый, пегий, размером с лайку. Крупный довольно. Таким на улице особенно тяжело прокормиться.
Николай положил ладони на морду пса и стал сосредоточенно смотреть в сторону, где было темно, но шорохи и тихое движение в ночных городских дебрях никто не отменял. Тихий свет, идущий сквозь ладони, как всегда, застал врасплох.
И вот уже рядом с ним, на грязных захезанных тряпках - полупрозрачный силуэт пса. Поворачивает голову, смотрит в глаза человеку. Николай поднялся, потрепал пса по призрачной холке. Рука ощутила знакомое, словно прикоснулся к очень тонкой дорожной пыли, согретой июльским солнцем. Пыли, в которой рука незаметно тонет, и которая не пачкает.
- Пошли, - тихо, одними губами сказал Николай. И, как всегда, шагов через сто, которые пес прошел рядом, у левой ноги Николая, впереди показался просвет - и привычный пологий берег неширокой и неглубокой речки.
Легкий утренний туман струился чуть выше воды. А на той стороне поднимались высокие луговые травы и вставало солнце.
Подойдя к воде, Николай посмотрел вправо. Рядом лежало толстое, ошкуренное бревно и на влажном утреннем песке виднелись птичьи следы. Дальше, метрах в двустах, возле излучины, сидел рыбак с удочками. Тот же, что и всегда. Синий табачный дым стоял над ним в безветрии голубым нимбом.
Николай шагнул в воду. Собака не отставала. Дошли почти до середины. Воды было Николаю выше колена, собака поплыла, и, последний раз проведя рукой по почти не ощутимой собачьей шерсти, он отпустил ее. На тот берег ходу ему не было.
Там было собачье место.
Собачья страна.
Николай вышел из реки, в кроссовках хлюпало, джинсы промокли до колен. Сел на бревно, вылил воду из обуви, отжал кое-как штанины. Через полчаса уже был дома.
2.
Толстый встретил его в прихожей. Обнюхал, вздыбил шерсть, зарычал. Николай переоделся в сухое, умылся, руки с мылом на два раза, после этого только погладил Толстого.
- Ну ничего, ничего. Сам же знаешь, как оно. Кто-то и это должен делать. Есть будешь?
Положил в миску на кухне холодной Овсянки и сырого фарша, в пополаме, размешал. Сам сел за стол, протянул руку, достал пиво из холодильника, сыр порезал на доске потоньше. Завтра, нет, сегодня уже, выходной.
Сидел, пил, смотрел в темное окно, иногда находил рукой голову Толстого, вспоминал.
- Эх ты, ложный вызов.
В тот раз его дёрнули днем. Такое редко, но бывало. Николай шел из магазина, купил кое-что поесть, пива на вечер, уже свернул в переулок, ведущий к дому, когда знакомо толкнуло одновременно в голову и в сердце. Не больно, но он почувствовал как горячо пульсирует кровь, обострилось зрение и слышно стало падение подсохшего листа с ближнего клёна. Сразу возник в голове маршрут.
В проходном дворе, под аркой старого особняка, который год уже ждущего реконструкции, темнел в стене дверной проём, даже без косяков уже. Прямоугольная дыра, облупившейся кирпич.
Возле круглой колонны в осколках лепнины - логово. Пятеро щенков. Почему мать не смогла вернуться, теперь уже и не узнаешь. Но голод и ночная сырость доконали маленьких.
Присев на корточки, Николай собрался уже привычно наложить ладони, как вдруг в ярком свете, бившем из ближайшего оконного проёма, ему показалось, что один щенок шевельнулся. Он взял его в руку. Тот был теплый и дышал. Дышал судорожно, редко открывая детскую пасть, но дышал.
Долго не думая, сунул его в карман куртки, остальных, призрачных устроил на сгибе руки и понес к речке, которая, как всегда была не далеко, сразу за углом соседней пятиэтажки, в проходе между железными гаражами.
Щенков он донес почти до того, запретного берега, выпустил в воду, и они, практически невидимые в тумане, в зарождающихся солнечных лучах, перебирая короткими лапами, вчетвером добрались до мелководья и по пуза в воде побрели к песчаному пляжику, на который падала тень высокой травы.
С последним щенком Николай поехал к знакомому ветеринару. Тот смотрел недолго. Сказал - истощение, так здоров. Кормить нужно, но аккуратно.
Николай кормил аккуратно, не отпускал его от себя. Даже в рейс вместе. Спал щенок на пассажирской сидушке, в коробке из-под сырников. Там и глаза открыл.
Но как он жрал, Господи! Учуяв запах еды, любой еды, он начинал мелко дрожать и поскуливать. Уже через неделю найдёныш стал абсолютно круглым, иа морда не лезла в детскую миску. Тогда Николай и назвал его Толстый. Было за что.
Вырос он в сильного, уверенного в себе, пса, широкогрудого, мощного, хотя в холке был чуть повыше фокстерьера. Сжились. Сдружились.
Позже, сидя как-то за пивом, подумал Николай: а не награда ли это за странную его службу?
3.
Сколько ж лет прошло уже с первого вызова? Лет десять, наверное. И, несмотря на то, что переправил Николай через речку не одну сотню собак, но первую он навсегда запомнил.
Вызов пришел под утро. Он жил тогда еще с родителями, только отслужил, устроился на Газель развозить молочку по магазинам. Спал после рейса без задних ног, сам и за водителя экспедитора, и за грузчика. Сначала, когда открыл глаза, показалось, что заболел. Сердце стучало и в голове ритмично бил невидимый гулкий колокол. А потом возникла картинка перед глазами и составился маршрут.
Не очень еще соображая, но не пытаясь уже противиться чему-то, толкавшему его из дома в ранние городские сумерки, оделся быстро, дошёл до набережной, по бетонным ступенькам спустился к темной, нечистой городской реке.
И сразу увидел пластиковый пакет, плотно завязанный, наполовину притопленный. Его чуть покачивало мелкой волной. Подвернувшейся палкой подогнал пакет к себе, разорвал. Внутри лежал щенок. Пасть полуоткрыта, мокрая шерсть дыбом. Умер совсем недавно, задохнулся. Долго умирал, тяжело.
- Не успел, - подумал тогда Николай : не успел.
Не знал еще, что служба его живых не касается, только умерших. Поразился тогда жестокости человеческой. Ну решил утопить, утопи. Но быстро. А так, сколько ж он дышал еще...
И впервые он увидел тогда свет под своими ладонями, и впервые призрачное, почти не ощутимое в прикосновении, перевел через утреннюю речку.
4.
Десять лет прошло. Десять лет, наполненных чужой болью, чужой смертью, ночными под" емами и постоянным рассветным пейзажем на знакомом берегу.
Изменился ли он? Конечно. Замечает ли он эти изменения? Нет, пожалуй. Просто осознает.
А теперь вот появилась Настя. Единственная женщина, которую Толстый принял благосклонно, почти не ревнуя. Да, Настя...
Уснули под утро уже. Все же не виделись долго. Она уезжала по каким-то своим спортивным делам, потом у Николая заболел напарник и он работал без выходных.
Наконец случился этот вечер, и ночь эта. Как и каждая ночь с Настей, новая, не похожая на прежние. Встречались они около года, но жить вместе... Настя тренерскую карьеру строила, а Николай со своими тайными ночными отлучками, которые и не об"яснишь здраво, тоже вряд ли годился для семейной жизни.
Вызов пришел под рассвет, когда бледная серость разливалась уже за окном. Николай осторожно потянул руку из-под настиного плеча. Она пошевелилась во сне, хотела прижаться к нему, но Николай чуть отстранился, легко поцеловал в щеку, прошептал: Спи, я сейчас, я скоро... Через пять минут он уже потихоньку закрывал входную дверь.
В пятом микрорайоне опять появились живодёры. Дог- Хантеры. С-ки. Собак травили без разбора домашних и бесхозных.
Сейчас рядом с Николаем ковыляла небольшая кривоногая сучка, вернее призрак ее, а тело лежало скрюченное, на газоне, в луже засохшей рвоты.
Вот и река, и брод, по которому переводил Николай собачьи души, рядом со старым, вросшим в песок бревном. У бревна, спиной к Николаю стоял человек. Курил. Не обернулся. То ли не слышал шагов, то ли знал кто подходит.
Николай угадал его - мужик, что вечно сидит с удочками дальше по берегу. Поздоровался.
Человек обернулся, бросил окурок на песок, затоптал. Протянул широкую ладонь. Николай пожал ее, разглядывая незнакомца.
Рыбак, одетый в старый брезентовый плащ, резиновые сапоги и толстый серый свитер похож был на немолодого сенбернара, сильного, неопасного, но чуткого по-звериному. Круглые, широко расставленные глаза, окружённые морщинами, усиливали сходство.
- Посидим, - предложил он.
Сели на ошкуренное бревно. Рыбак пожевывал сорванную травину, Николай просто отдыхал, вертел в руках фонарик.
Они смотрели как собака вышла на тот берег, отряхнулась, прошла вдоль воды, нюхая песок, и, настороженно, с опаской вошла в высокие росные травы, над которыми вставало солнце.
- Собачек провожаешь?
Николай кивнул.
- Я тебя часто вижу.
Николай покосился на рыбака
- А ты чего здесь?
- Рыбачу. Много собак то перевел?
- Не считал.
- Думаешь, без тебя бы на тот берег не попали?
- Не знаю. Делаю, что должен.
- Кому?
Николай даже не задумался над ответом. Все давно придумано было.
- Себе, наверное, в первую очередь.
- Вот тут ты прав, себе. Сколько б ты не перевёл, помирает их, лохматых, намного больше.
- Может не один я?
- Может и не один, но все же не в собаках дело.
Рыбак поднял руку и раскрытой ладонью провёл перед собой, словно пыль стирал со стекла.
И тогда Николай увидел: собаки, маленькие, большие, разномастные, взрослые и щенки, спускались к реке, входили в воду, плыли.
Всех их об"единяло одно - сосредоточенное стремление к тому, осененному зарей, берегу.
Вот, совсем недалеко от сидящих, маленький, большеголовый щенок смело ступил в воду и его понесло небыстрым течением. Старая кавказская овчарка выловила щенка, и, поудобнее перехватив за шкирку, поплыла на тот берег, не разжимая зубов, кося блестящим глазом на притихшего, мокрого.
- Видишь,- закурив сказал Рыбак : без тебя справляются.
- Вижу. А зачем же я?
Рыбак затянулся глубоко, положил крепкую ладонь Николаю на колено:
- Нужен ты, паря. Ты, и другие такие, которые ночью к умирающей собаке идут. Даже не для того, чтобы спасти, а чтобы посмертный путь ей облегчить. Не знаю, зачем, но знаю - нужен. Необходим.
- Как же мне теперь?
- Живи как жил. Твое тебя не минует.
- А что там, на том берегу?
На этот раз Рыбак молчал долго.
- Луг там, трава. Не знаю. Нас туда не пускают. И правильно.
Николай сидел на бревне, смотрел на собак, на реку, морщился от ядрёного папиросного дыма. А солнце за рекой все не вставало, валялось в травах, в розовых облаках.
Утро длилось, бесконечное, как жизнь. Жизнь, которая, вот готовит же его для чего-то, о чем он и понятия не имеет.
Пока не имеет.