Ключ вошёл в замок так легко, будто скважину смазывали без меня.
Павел замер на секунду, прижав ухо к двери. Изнутри доносился звук телевизора, шла какая-то дневная передача, где кто-то громко смеялся. Дарья говорила, что будет заходить раз в неделю, чтобы полить цветы. Но цветы он купил как раз перед рейсом, фикус и две орхидеи, а они не требуют ежедневного ухода. А телевизор в пустой квартире никто не включает.
Он повернул ключ до щелчка и толкнул дверь.
Запах ударил сразу в нос. Горелое масло, дешёвый табак, детские памперсы и ещё что-то кислое. Квартиру давно не проветривали. В прихожей на полу валялись три пары кроссовок – маленькие, грязные, один без шнурка. Рядом стояли мужские ботинки сорок третьего размера с засохшей грязью на подошве. Своих домашних тапок Павел не нашёл. Зато на крючке, где всегда висела его рабочая куртка, болталась чужая женская кофта с блёстками.
Он не закричал. Дальнобойщики не кричат от неожиданности, он привык и у него были крепкие нервы. За рулём приходится принимать решения за доли секунды. Павел просто снял ботинки, поставил дорожную сумку на пол и прошёл в комнату.
Квартира изменилась.
На стенах гостиной, там, где он сам клеил новые обои прошлой осенью, теперь красовались полосы фломастера – фиолетовые, зелёные, с закорючками, похожими на детские попытки написать своё имя. На полу, поверх его серого ковра из Икеи, лежал чужой плед с медведями. На журнальном столике стояла тарелка с недоеденными макаронами и пластиковая бутылка из-под кетчупа.
На диване, раскинувшись, спал какой-то мужик.
Павел узнал его сразу – это был Зураб, бывший муж Дарьи. Тот самый, который «ушёл на зону за разбой» два года назад и которому мать Павла сказала тогда: «хорошо, хоть детей не видел». Зураб храпел в майке, вытянув руки за голову, и даже не пошевелился, когда Павел шагнул ближе.
— Даш? — позвал Павел негромко.
Из кухни выскочила сестра в его домашних штанах, в его футболке, с завязанными наспех в пучок волосами. Она увидела брата и вместо того, чтобы обрадоваться или испугаться, встала в проходе, закрывая ему обзор на кухню.
— Ты чего раньше приехал? — спросила она с вызовом. — Сказал же, после пятнадцатого...
— Дела сдали досрочно. — Павел кивнул на диван. — Это что?
Дарья обернулась, будто только сейчас заметила Зураба, и пожала плечами с таким видом, словно Павел спросил про погоду.
— Временно. У него жильё сгорело.
— У него срок условный. Ему нельзя менять место жительства без уведомления.
— Ой, перестань, — Дарья махнула рукой. — Ты прямо как прокурор. Он исправился, помогает мне с детьми.
В этот момент из спальни выскочил младший, Алёшка, в памперсе, с красными щеками и с моим планшетом в руках. Павел узнал планшет свой планшет, который оставил на тумбочке с зарядкой. Экран был с трещиной.
— Дядя Паша приехал! — пролепетал Алёшка и повис на его ноге.
Павел присел, погладил племянника по голове, но глаза его уже искали остальное. Стены в коридоре тоже были разрисованы. На кухне чувствовался запах дыма от сигарет, хотя он сто раз просил даже гостей не курить в квартире. Холодильник гудел как обычно, но дверца не закрывалась до конца, её подпирал табурет.
Из второй комнаты, где Павел устроил себе кабинет с картами дорог на стене, вышла старшая, Ленка, лет семи. Она молча посмотрела на дядю и спрятала руки за спину. У неё в руках были фломастеры – те самые, которыми разрисованы были обои.
— Лена, — спокойно спросил Павел. — А что вы тут делаете?
— Мы живём тут, — ответила девочка. — Мама сказала, это теперь наша квартира.
Павел выпрямился и повернулся к сестре.
— Дарья, объясни.
Та вздохнула, сложила руки на груди, как учительница перед классом, и выдала:
— Мама рассказала. Когда бабушка умирала, она обещала, что квартира разделится пополам. Тебе половина и мне. Просто документы ещё не оформляли. А раз ты всё время в рейсах, я решила, что могу тут пока пожить. У нас же отопление отключили за долги, а детям холодно.
— Мама не имела права ничего обещать. Квартира подарена мне лично бабушкой. Я же показывал тебе дарственную.
— Ах, бумажки! — Дарья повысила голос. — Ты всегда только своими бумажками и живёшь. А я – живой человек. Ещё с двумя детьми. У меня мужика посадили, работы нет, а ты в своей трёшке один прохлаждаешься. Не стыдно тебе?
Павел почувствовал, как в груди начинают разгораться угли. Три года назад он помогал сестре деньгами. Два года назад оплатил адвоката для Зураба, хотя она не просила. Полгода назад дал пять тысяч на школьную форму для Ленки. И всегда слышал одно: «Ты же брат, ты обязан».
— Я не прохлаждаюсь, — сказал он тихо. — Я работаю по тридцать суток без выходных. А ты въехала в мою квартиру без спроса. Привела человека, который сидел за разбой. Дети разрисовали новые обои.
— Подумаешь! Ребёнок порисовал! Он маленький! Не понимает!
— Ты должна была спросить у меня.
— А ты бы что, разрешил? — Дарья перешла на крик. — Нет! Ты бы сказал: «Даша, подожди, я подумаю». И ждала бы я полгода. А мне некуда было идти! Понял? Не-ку-да!
Она всхлипнула, но Павел знал этот всхлип. Сестра всегда начинала плакать ровно в тот момент, когда чувствовала, что аргументы кончились. И всегда эти слёзы действовали на мать. А мать звонила и говорила: «Ну чего ты, Паша, она же сестра твоя, помиритесь».
На диване заворочался Зураб. Он открыл глаза, увидел Павла, но не вскочил, а только усмехнулся и потянулся.
— О, шурин приехал. Салам, брат. Пива привёз?
Павел не ответил. Он посмотрел на Ленку. Девочка всё ещё стояла с фломастерами в руках, и губы у неё дрожали. На Алёшку, который уже уткнулся ему в колено. На треснутый планшет. На обои, которые теперь придётся переклеивать. На окурок в банке из-под огурцов, стоящей прямо на подоконнике.
Внутри что-то щёлкнуло. Не злость. Не обида. Какая-то холодная, очень тяжёлая решимость, которую он чувствовал только за рулём, когда на трассе в гололёд нельзя ни тормозить, ни газовать, а только держать машину ровно и ждать.
— Дарья, — сказал он ровно. — Ты остаёшься сегодня ночевать.
Сестра выдохнула, явно решив, что победила.
— Но завтра утром я приду с участковым. И с выпиской из Росреестра. Если Зураб не уйдёт сам, его заберут. Если не договоримся по-хорошему, будешь съезжать через суд.
— Ты не посмеешь! — заверещала Дарья. — Мама вот узнает!
— А причём тут мама, — спокойно ответил Павел. — Она ничего мне не сделает, потому что квартира не её.
Он развернулся, прошёл в прихожую, взял свою сумку с подарками. На секунду задержался, там лежала мягкая игрушка для Ленки, которую он купил на заправке под Тверью, и машинка для Алёшки. Он поставил сумку на место.
— Это вам, — сказал он глухо. — Я заеду завтра.
Он вышел в подъезд, прикрыл за собой дверь. Внутри ещё долго звучал голос Дарьи – то слёзный, то злой, то причитающий. А потом заплакал Алёшка.
Павел спустился во двор, сел в кабину своего тягача, завёл двигатель просто чтобы не слышать. До утра он просидел на водительском сиденье, глядя на светящиеся окна своей квартиры. Там двигались тени. Там жила его родня, которую он не звал.
В кабине тягача Павел не сомкнул глаз ни на минуту.
В пять утра двор начал просыпаться: хлопнула дверь подъезда, зашуршали шины мусоровоза, где-то на втором этаже залаяла собака. Павел сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на свои ладони. Руки дальнобойщика в мозолях, с въевшейся смазкой под ногтями. Эти руки держали баранку тридцать тысяч километров за этот рейс. Эти руки делали ремонт в квартире, клали ламинат, вешали кухню, клеили те самые обои, которые теперь разрисованы фломастером.
Он мог бы зайти сейчас в свою квартиру, разбудить Зураба и выставить сестру. Но Павел знал: если он сделает это сгоряча, то мать через час будет рыдать в трубку, а Дарья размазывать слёзы по щекам и кричать на всю лестничную клетку: «Брат выкинул нас с детьми на улицу!» И все соседи будут смотреть на него как на изверга.
Поэтому он дождался утра.
Ровно в восемь Павел зашёл в квартиру. Дарья уже не спала. Она сидела на кухне, пила чай, рядом на стуле спал Алёшка, положив голову на сложенные руки. Зураб храпел на диване. Ленка возилась с треснутым планшетом, пытаясь запустить мультик.
— Я пошёл по делам, — сказал Павел сестре. — Вернусь через час. Ключи не отдам.
— Куда ты? — Дарья напряглась.
— В МФЦ.
Она побледнела, но промолчала. Павел закрыл дверь снаружи и проверил, работает ли старый замок, который он ставил пять лет назад. Работал. Ключ от второго, нового, он забрал с собой ещё вчера.
До многофункционального центра он доехал на такси. В очереди просидел сорок минут, глядя в одну точку на стойке регистрации. Рядом суетились люди с папками, пенсионерка спорила с оператором о льготах на электричество, молодой парень оформлял загранпаспорт. Обычная житейская рутина. А у Павла внутри всё кипело, но снаружи он выглядел спокойно, как в кабине тягача перед ледяным дождём.
— Здравствуйте, мне нужна выписка из Единого государственного реестра на квартиру, — сказал он, когда подошла его очередь. — Полная, с историей переходов права.
Оператор, девушка с уставшим лицом, глянула на него и что-то щёлкнула в компьютере.
— Собственник вы?
— Да.
— Паспорт, СНИЛС, оплата госпошлины, через десять минут будет готово.
Павел оплатил с телефона госпошлину, сел на пластиковый стул и сжал в кармане ключи. Десять минут тянулись как десять часов. Он думал о бабушке. О том, как она при жизни подозвала его к кровати, уже худая, с прозрачными руками, и сказала: «Паша, ты один не попрошайка. Ты один не сидел у меня на шее. Квартира твоя. Никому не отдавай, ни матери, ни сестре. Только ты её сберёг бы». Он тогда заплакал, потому что бабушка умирала, а он не мог ничего сделать. Но дарственную оформил в тот же месяц.
Выписку он прочитал три раза. Собственность единоличная. Дата регистрации за месяц до смерти бабушки. Обременений нет, ипотеки нет, долевой собственности нет. Только Павел Сергеевич Морозов. Квадратных метров значилось шестьдесят два. И никакой там «половины для Дарьи».
Он вышел из МФЦ и сразу набрал матери.
— Мам, привет. Я в городе.
— Ой, сыночек, а я как раз хотела звонить тебе! — голос матери был бодрым, слишком бодрым, будто она репетировала этот разговор неделю. — Ты к Даше заходил? Как она там?
— Заходил. Она живёт в моей квартире вместе с детьми и Зурабом.
Мать долго молчала, потом начала оправдываться.
— Ну... она же говорила тебе, да? Временно это. У них там трубы прорвало, я тебе рассказывала же, ты, наверное, забыл.
— Ты не рассказывала. И у них не трубы прорвало. Она сказала, что ты обещала ей половину моей квартиры.
В трубке стояла тишина секунд пять. Потом мать заговорила быстро, сбивчиво, слова вылетали как птицы из гнёзд:
— Паш, ну я же не со зла. Ты подумай: ты в рейсах полгода, квартира пустует. А у Дашки дети, маленькие, ей негде жить. Я и подумала, может, ты согласишься? Ну не половину, ну комнату хотя бы? Вы же родные люди!
— Мам. Ты сказала ей, что бабушка обещала половину. Бабушка ничего не обещала.
— Ну... я так сказала, чтобы ей легче было. Чтобы вы поладили.
— Чтобы мы поладили? — Павел остановился посреди улицы, пропуская женщину с коляской. — Ты сказала сестре, что она имеет право на мою квартиру. Даже не спросив меня. Она привела туда уголовника с условным сроком. Ребёнок разрисовал стены. Планшет разбит. А я должен радоваться?
— Не груби мне! — голос матери стал резким. — Я тебя родила, я тебя вынянчила, а ты мне такие слова говоришь. Дарья твоя сестра, она в беде. А ты всегда был жадным, Пашка. Ещё в школе прятал конфеты под подушку от сестры.
Павел закрыл глаза. Вот оно старое, знакомое. Сначала «ты не прав», потом «ты жадный», потом «ты нас не уважаешь». Работало на нём всегда, но не сегодня.
— Мама, — сказал он тихо, почти шёпотом, но так, что она замолчала. — Ты можешь обещать что угодно. Но квартира моя. Бабушка оставила её мне. Если хочешь помочь Даше, подари ей свою долю в доме в деревне. Там тридцать соток и половина избы. Продашь, хватит на комнату в городе.
— Ты с ума сошёл! Это мой дом! Я там и умру!
— А моя квартира, моя. И я в ней умру. Но не раньше, чем выедут чужие люди.
Он сбросил вызов, не дослушав. Мать перезвонила через минуту, но он не взял трубку. Через пять минут был снова звонок от неё, он опять сбросил. На одиннадцатой минуте пришло смс: «Ты мне больше не сын». Павел прочитал сообщение, убрал телефон в карман и пошёл к участковому.
Отделение полиции находилось в соседнем доме, в старом цокольном этаже с решётками на окнах. Павел зашёл, назвал фамилию, через десять минут его принял капитан Ветров. Это был грузный мужчина, с седыми висками, с лицом человека, который за дежурство слышал и не такое.
— Рассказывайте, — капитан достал блокнот.
Павел рассказал всё без надрыва и крика. Факты налицо: квартира его. Сестра въехала без разрешения. Бывший муж сестры, Зураб Хромов, судим за разбой, освобождён условно-досрочно, обязан проживать по месту регистрации и уведомлять о смене жилья. Регистрация у него в другом городе. В квартире Павла он живёт уже не меньше двух недель.
— Документы есть на квартиру? — спросил Ветров.
Павел положил на стол выписку из Росреестра, копию дарственной, старый приговор Зураба, который он сохранил в телефоне, Дарья сама когда-то ему скидывала на почту.
Ветров прочитал, покивал, потом снял трубку внутреннего телефона.
— Лейтенант Сизов, ко мне. Будет выезд на адрес.
Через двадцать минут они уже поднимались по лестнице — Павел, капитан Ветров и молодой лейтенант с планшетом. Павел открыл дверь своим ключом.
В прихожей было пусто. Обувь стояла на месте. Из кухни тянуло едой. Дарья жарила яичницу.
— Здравствуйте, — сказал капитан, перешагивая порог. — Вот хозяин квартиры? — кивнул на Павла.
— Да, — подтвердил Павел.
— А вы кто? — обратился Ветров к Дарье, которая выскочила из кухни с лопаткой в руке.
— Я сестра! — голос её дрожал, но она старалась держаться. — У нас семейное дело!
— Семейное дело? — капитан оглядел разрисованные стены, окурок в банке, пятна на ковре. — Семейное дело, это когда вместе чай пьют с пирогами, а не чужую квартиру оккупируют, пока хозяин в рейсе. Где Зураб Хромов?
— Нет его! Ушёл! — выпалила Дарья.
Из спальни донеслось покашливание. Капитан поднял бровь и молча прошёл в комнату. Зураб сидел на диване в тех же семейных трусах, пытаясь натянуть джинсы трясущимися руками, но пальцы не слушались.
— Гражданин Хромов, — Ветров сверился с планшетом. — Вы уведомляли уголовно-исполнительную инспекцию о смене места жительства?
Зураб молчал. Потом выдавил:
— Так я временно. Погостить.
— Гость в чужой квартире без хозяина? — капитан усмехнулся. — Пройдёмте, гражданин. Напишите объяснение. Заодно проверим, почему вы не отмечаетесь вовремя.
Дарья закричала. Зураб начал грубить. Лейтенант мягко, но профессионально взял его за локоть. Павел стоял у окна и смотрел, как из спальни выносят чужую мужскую куртку, чужие ботинки. Как Дарья пытается загородить проход.
— Не имеете права! Он отец моих детей!
— Не отец, — вдруг сказала Ленка из угла. — Ты сама говорила, что он чужой дядя.
В комнате повисла тишина. Дарья посмотрела на дочь так, будто та ударила её ножом. Потом громко всхлипнула, но в этот раз по-настоящему, без спектакля.
Зураба увели. В дверях он обернулся, сплюнул и сказал Павлу:
— Ты ещё пожалеешь, шурин.
Павел не ответил. Он закрыл дверь, прислонился спиной к косяку и только тогда заметил, что у него трясутся руки. Капитан Ветров протянул ему талон-уведомление о принятом заявлении.
—Дальше, в суд, — уточнил он. — Выселение через приставов, но это не быстро. Месяца два-три, если она не съедет сама.
Павел кивнул. Дарья сидела на кухне, уронив голову на руки, и молчала. Алёшка проснулся и заплакал. Ленка гладила его по голове и смотрела на дядю большими, очень взрослыми глазами.
— Дядя Паша, — спросила она тихо. — А мы теперь куда пойдём?
Павел хотел сказать «не знаю». Но вместо этого опустился перед ней на корточки и ответил:
— Ты остаёшься здесь пока. Но с мамой мы поговорим по-взрослому.
Он вышел на лестничную клетку, достал телефон. Нашёл в контактах юриста, с которым пересекался на прошлом рейсе. Тот помогал знакомому водителю с разводом. Написал ему: «Нужен образец договора найма жилого помещения. Срочно».
Небо за окном было серым, октябрьским. Павел глубоко вдохнул сырой воздух и понял: самое страшное ещё впереди. Это не полиция, не суд, а предстоящий разговор с сестрой, когда она поймёт, что брат не отступит. Но выбора у него не было.
Он вернулся в квартиру, поставил чайник и сел рядом с Дарьей.
— Давай поговорим, — сказал он. — Без крика, без маминого вмешательства. Как взрослые люди.
Зураба увезли в десять утра, а к обеду в квартире повисла такая тишина, что стало слышно, как в батареях течёт вода.
Дарья не плакала. Она сидела на кухне с чашкой остывшего чая, смотрела в одну точку на стен
е и молчала. Ленка увела Алёшку в спальню и что-то тихо ему рассказывала. Голос девочки звучал спокойно, как у маленькой учительницы. Павел стоял у окна в гостиной и смотрел на серый октябрьский двор. Внутри было пусто. Это была не победа, нет. А какая-то тяжёлая усталость, будто он не спал не одну ночь, а целую неделю.
— Ты доволен? — спросила Дарья, не поднимая головы. — Выгнал человека. Дети без отца остались.
— Он им не отец, — ответил Павел. — Ты сама это знаешь.
Дарья дёрнулась, будто её ударили, но промолчала.
Павел продолжил:
— Давай без войны, Даш. Я не выгоняю тебя. Не сейчас.
Она подняла на него красные, опухшие глаза от слёз, но уже без привычной злости. Выглядела она устало.
— Что значит «не сейчас»?
— Ты можешь жить здесь. Но по-честному. Не как хозяйка, а как гостья. Оформим договор найма на полгода. Будешь платить небольшие деньги, символически, чтобы ты понимала: это не твоя квартира. Убирать за собой мусор. Не курить. Не приводить посторонних людей сюда. Особенно таких, как Зураб.
— Ты мне предлагаешь стать квартиранткой у собственного брата? Голос Дарьи задрожал, но не от злости, от обиды.
— Я предлагаю тебе крышу над головой. Легальную, с документами. Пока ты не найдёшь что-то своё.
Она отвернулась к окну. Павел видел, как ходят желваки на её скулах. Сестра всегда сжимала челюсти, когда внутри боролись гордость и страх. Сейчас страх побеждал, потому что идти было некуда. Мать в деревне, в своём доме, где и ей одной тесно. А для съёмной квартиры деньги нужны сразу за два месяца вперёд, а у Дарьи на карте было три тысячи с жалкими копейками.
— Я подумаю, — выдавила она.
— Думай, но быстро. Юрист уже прислал образец договора.
Павел ушёл в кабинет, в тот самый, где теперь вместо ноутбука, стояли детские вещи и валялась сломанные игрушки. Он закрыл дверь, достал телефон и перечитал сообщение от юриста. Договор найма жилого помещения. Срок шесть месяцев. Плата – пять тысяч рублей в месяц. Коммунальные траты по факту. Обязанность поддерживать чистоту. Запрет на проживание третьих лиц без согласия наймодателя. Всё просто и по закону.
Три дня Дарья не разговаривала с братом. Ходила по квартире, как тень, кормила детей, мыла полы, но как-то механически, без особого желания. На третий день вечером, когда Алёшка уснул, а Ленка сидела за уроками, она подошла к Павлу, который пил чай на кухне.
— Давай твой договор, — сказала она тихо.
Павел достал распечатанные листы. Дарья прочитала, не глядя на брата, потом взяла ручку и подписала. Подпись вышла кривая, потому что пальцы дрожали.
— Ты чудовище, — выдохнула тихо, но без злобы. Простая констатация фактов.
— Может быть, — ответил Павел. — Зато дети не будут ночевать на вокзале.
Она тихо заплакала, опустив лицо в ладони, чтобы не разбудить Алёшку. Павел не стал её утешать, потому что знал, любое его слово сейчас будет ложью. Вместо этого он вышел на лестничную клетку и сел на подоконник. Внизу, в подъезде, пахло кошками и старыми коврами. Кто-то на втором этаже включил телевизор, передавали новости.
Время шло медленно.
Дарья исправно платила пять тысяч, которые брала из детских пособий, отказывала себе в лишнем, но не пропустила ни разу. Павел видел, как она убирает квартиру, как моет посуду за всеми, как пытается оттереть фломастеры с обоев. Ленка стала тихой и взрослой, сама готовила простую еду, сама следила за Алёшкой. Девочка почти не разговаривала с дядей, но однажды вечером подошла и сказала:
— Дядя Паша, а можно я буду приходить к тебе в гости? Когда мы съедем?
— Конечно, можно, — ответил он. — Всегда пожалуйста.
Шесть месяцев ждать не пришлось, Через два месяца Дарья нашла комнату в семейном общежитии на окраине города. Дешёвую, сырую, с общей кухней на этаже, но свою. Павел помог собрать вещи, сам вызвал грузовое такси, сам загрузил пакеты и сумки. На прощание Дарья обняла его, впервые за эти два месяца, и сказала:
— Ты был прав. Я не должна была так себя вести.
— Всё уже, проехали! — ответил Павел. — Живи теперь сама.
Она кивнула и вышла. Алёшка на руках у неё заплакал, потянулся к дяде, но дверь закрылась.
И тогда Павел остался один.
Наконец-то в квартире наступила долгожданная тишина. На деревянном полу остался след от окурка, который не отмывался. Павел прошёлся по комнатам, трогая стены, косяки, батареи. В кабинете, на антресолях, он нашёл старую фотографию в потёртой рамке. На ней они с Дарьей маленькие, рядом с деревенским домом, смеются, обнявшись. Ей тогда было пять, ему десять. Он ещё учил её кататься на велосипеде.
Павел долго держал фотографию в руках, разглядывал их лица. Они там были такие счастливые, беззаботные, когда ещё не было ни рейсов, ни долгов, ни разбитого планшета, ни Зураба, ни материнских обещаний. Потом вздохнул, достал из шкафа старую обувную коробку, положил туда снимок и убрал коробку на антресоли. Не выбросил. Просто спрятал подальше, туда, где нет боли.
На следующий день он заказал ремонт. Мастера пришли через неделю. За два дня переклеили обои, положили новый ламинат в коридоре, покрасили потолки. Павел сам поставил новый замок с электронной начинкой, на отпечаток пальца. Ключей больше не было, только его палец.
Ремонт обошёлся в сорок тысяч. Ровно половину этой суммы он перевёл матери на карту тридцать первого декабря, перед Новым годом с пометкой: «На здоровье».
Мать не ответила, даже не позвонила. А через три дня перевела деньги обратно. Павел отправил снова. Она больше не возвращала.
Он сидел в своей квартире первого января. За окном мигали чужие салюты, в телевизоре президент говорил о единстве и семье. Павел выключил звук, налил себе чаю и просто смотрел на отремонтированные стены. На светлый паркет, на котором не было грязных следов. На подоконник без пепла. На вешалку, где висела только его куртка.
Тишина была такой глубокой, что звонок в дверь прозвучал как выстрел.
Он открыл дверь, на пороге стояла Ленка, одна, в пуховике нараспашку, с рюкзаком за плечами.
— Дядя Паша, я к вам в гости. Можно?
Он отступил, пропуская её. Девочка скинула ботинки, аккуратно поставила их у стены, достала из рюкзака коробку с конфетами.
— Мама сказала передать. Это вам.
— Спасибо, — сказал Павел.
Ленка прошла на кухню, села на табурет, болтая ногами. Немного помолчала и залепетала.
— У нас в общаге тепло. И соседи хорошие. Мама работу нашла, упаковщицей на складе. Алёшка в садик ходит.
— А ты?
— Я в школу. Только ездить далеко. А так ничего. Я привыкла уже.
Павел поставил чайник, достал печенье, то самое, которое любила Ленка. Девочка улыбнулась впервые за всё это время.
— Дядя Паша, а вы не жалеете?
Он замер на секунду, потом налил кипяток в кружки.
— Жалею, — сказал честно. — Что так вышло. Но по-другому нельзя было.
Ленка кивнула, как взрослая. Глотнула чай вприкуску с печеньем. За окном всё ещё взлетали салюты, но внутри стало тихо и спокойно.
Поздно вечером Павел проводил племянницу до автобуса, вернулся домой, закрыл дверь и приложив палец к сенсору замка. Защёлка щёлкнула мягко и надёжно.
Он лёг на диван, включил старый фильм, но не смотрел его, а пялился в потолок. Где-то там, на антресолях, в коробке лежала семейная фотография. Двое детей, брат и сестра, обнимаются у деревенского дома. И тот дом ещё стоит. А те дети теперь взрослые, потерявшие друг друга где-то по дороге.
Но Павел знал: пока есть Ленка, пока она приходит в гости и приносит конфеты, ниточка не оборвалась совсем. А остальное, ремонт, замки, молчание матери, это просто жизнь. Тяжёлая, как дальний рейс по ледяной трассе. Но его жизнь. И квартира его. И тишина тоже его.
Он закрыл глаза и впервые за полгода уснул без таблеток.
Друзья! А как бы поступили вы? Напишите в комментариях:
Было ли у вас такое, что родня путала «погостить» с «пожить»?
Как вы думаете, Павел молодец или перегнул? Поставьте лайк рассказу, если он вам понравился!
Рекомендую прочитать: