Вместо Владивостока вокруг были другие берега. Тяжёлый туман лежал над водой, сопки стояли иначе, и воздух был более суровым, будто с привкусом приключений. На дальнем склоне виднелась надпись на знаке: «Сахалин».
Мася медленно надел золотые очки обратно. — Так… — сказал он, стараясь говорить спокойно, хотя усы дрожали от восторга. — Значит, отпуск начался. 🌊🕶️
Но не успел он сделать и шага по палубе, как из тумана донеслось странное: то ли рёв, то ли смех… И на воде показалась тёмная линия, будто к лодке приближалось что-то большое.
Мася поправил шорты, расправил грудь и прошептал: — Ладно, Сахалин. Показывай, что у тебя тут.
Тёмная линия раздвоилась и стала… цепью. Толстой, мокрой, будто вытянутой из самой глубины. Звенья стучали о борт — тинь-тинь — и каждый удар отдавался в брюхе С-56, как сердцебиение.
Из тумана выступил силуэт — не человек и не зверь. Матрос, но слишком высокий и слишком пустой. Лицо было размыто, как отражение в воде, а вместо глаз — две тусклые зеленоватые точки.
— Корабль… проснулся, — проговорил он, и голос звучал так, будто говорил через воду. — А значит… перекличка.
Мася, пушистый толстый серый кот в гавайских шортах, невольно втянул живот (насколько это вообще возможно коту). Золотые очки блеснули: то ли от страха, то ли от наглости.
— Слушай, дружище, — сказал он максимально уверенно. — Мы вообще-то музей. У нас всё по расписанию.
Силуэт усмехнулся. Туман дрогнул и на палубе один за другим начали проступать следы сапог. Будто невидимые люди поднимались по трапу. Холод прошёл по металлу, и Мася почувствовал, как шерсть на загривке встаёт дыбом.
Из воздуха собралась фигура старпома — строгая, прозрачная, с мокрым блеском на козырьке бескозырки. Он посмотрел на Масю так, словно кот был неправильным пунктом в журнале.
— С-56. Команда на местах. Кто на борту? — отрывисто спросил он.
Мася поднял лапу, как на уроке. — Мася. Кот. Временный… туристический элемент.
В строю призраков прошёл тихий смешок, похожий на скрип троса. Старпом не улыбнулся, но его взгляд стал чуть живее.
— Туристический элемент, значит. Тогда слушай, элемент. Лодка встала между берегами. Мы не можем уйти, пока не вернём потерянное.
Туман рядом с цепью снова загудел. И из него вышел другой призрак — ниже, тяжелее, с пятнами машинного масла на рукавах. У него не было лица — только тёмная глубина и пузырьки, поднимающиеся вверх, как чужие мысли.
— Кравченко, — тихо сказал старпом, и строй невидимо напрягся.
Кравченко протянул руку, и цепь дёрнулась, как живая. Мася увидел: один её конец уходит в воду, а другой — внутрь подлодки, прямо сквозь металл, будто корпус больше не преграда.
— Я не вернулся, — прошептал Кравченко. — Вы закрыли люк. А течение забрало меня. Теперь оно держит вас. И тебя тоже, кот.
Мася сглотнул. Он хотел пошутить, но слова застряли. Рядом пискнул «Шпунт» и завис у его плеча, как маленькая нервная рыбка.
— Пи-пи! Фиксирую аномалию: временной якорь. Цепь привязана к отсеку №7.
Старпом шагнул ближе к Масе и протянул ладонь. На его ладони лежал маленький жетон, холодный, как морская галька. На нём проступали буквы: «КАПИТАНСКИЙ ДОПУСК».
— Лодка выбирает не по званию, — сказал он. — А по тому, кто способен сделать выбор.
Мася посмотрел на жетон, потом на туман, потом на цепь. Его золотые очки поймали далёкий огонёк маяка — слабый, но упрямый.
— Хорошо, — сказал Мася и неожиданно для себя самого произнёс это твёрдо. — Раз отпуск начался, значит будет программа. Где ваш отсек №7?
Кравченко тихо засмеялся, и этот смех был как бульканье подо льдом. — Там, где море помнит, — сказал он. — И там, где коты перестают быть просто котами.
Люк в палубе щёлкнул и приоткрылся сам. Изнутри дохнуло холодом и чем-то старым: металлом, солью и чужими историями. Где-то в глубине завыла сирена, будто лодка предупреждала: дальше — без гарантий.
Мася подтянул гавайские шорты, как боевые штаны, и поправил очки. — Ладно, команда, — сказал он. — Только уговор: я спасаю вашу подлодку, а вы потом спасаете мой обед. Два раза.
И шагнул вниз, туда, где туман становился водой, а вода — временем.