В мастерской пахло живицей, старым воском и немного — горьким утренним кофе. Солнечный луч пробивался сквозь немытое стекло, высвечивая в воздухе миллионы пылинок. Они танцевали над верстаком, словно крошечные духи этого места. Инна любила эту пыль. Для неё это была не грязь, а частицы времени, бережно снятые со столетних буфетов и венских стульев.
Она осторожно вела циклей по изогнутой ножке дубового комода. Дерево под инструментом вздыхало, обнажая чистую, светлую плоть. Инна улыбнулась.
— Ну вот, теперь ты снова дышишь, — прошептала она.
Дверь скрипнула. Этот звук всегда казался Инне уютным, но сегодня он заставил её вздрогнуть. В проеме стоял Вадим. Он выглядел здесь инородным телом, как новенький пластиковый стул в антикварной лавке. Белая рубашка, идеально выглаженные брюки, аромат дорогого парфюма. Запах был настолько резким, что мгновенно перебил родной аромат древесной стружки.
— Опять ты зарылась в эти дрова, Инн, — Вадим подошел ближе, стараясь ни к чему не прикасаться. — Я же просил тебя подготовиться. Через час мы должны быть у Марьяны Степановны, а потом сразу в ресторан.
Инна отложила инструмент. Руки у неё были шершавые, с тонкими полосками въевшейся морилки под ногтями. Она знала, что Вадиму это не нравится. Он часто дарил ей дорогие кремы, но дерево всё равно забирало всю нежность себе.
— Я почти закончила ящик, — она кивнула на деталь комода. — Нельзя бросать на середине. Дерево чувствует спешку.
Вадим только вздохнул и посмотрел на свои часы. Он был финансовым аналитиком и верил, что время — это единственный актив, который нельзя тратить на «глупости».
Они поехали к заказчице. Марьяна Степановна, крошечная старушка с удивительно прямой спиной, встретила их в квартире, где пахло нафталином и сухими розами. Когда Инна поставила отреставрированный ящик на место, пальцы пожилой женщины дрогнули. Она погладила дубовую поверхность так, словно это была щека живого человека.
— Спасибо, деточка, — тихо сказала она. — Мой Иннокентий прятал в этом комоде письма, когда его забирали в сорок первом. Мы пережили в этой квартире всё. И голод, и обыски. Но комод всегда стоял здесь. Он — наша память. А память не может быть «старым хламом», понимаешь?
Вадим в это время стоял у окна и что-то быстро печатал в телефоне. Он даже не обернулся. Для него этот визит был лишь досадной задержкой перед «важным» вечером.
— Любовь — это когда тебя не переделывают, — продолжала Марьяна Степановна, глядя Инне прямо в глаза. — Это когда тебя хранят. Со всеми твоими трещинками и потертостями. Помни об этом, милая.
Инне стало холодно. Она вдруг почувствовала тяжесть кольца на своем пальце.
Вечером был ресторан. Вадим настоял, чтобы Инна надела изумрудное шелковое платье. Оно было красивым, но корсет так сильно стягивал ребра, что дышать получалось только наполовину. У столика их ждали партнеры Вадима по холдингу — шумные мужчины в одинаковых дорогих пиджаках.
— Познакомьтесь, это Инна, — представил её Вадим. — Она владеет собственной студией интерьерного дизайна. Работает с эксклюзивными проектами.
Инна замерла. Она не была «владелицей бюро». Она была реставратором, который сам таскает доски и пачкается в масле. Но Вадим продолжал сиять, рассказывая коллегам о её успехах, которые он сам же и придумал. Ему было стыдно за её настоящую жизнь.
— Кстати, господа, — Вадим поднял бокал. — Хочу поделиться новостью. После свадьбы мы планируем оптимизировать наши активы. Закрываем мастерскую Инны, это сейчас убыточное направление. Будем переводить её в консалтинг. Чистая прибыль вырастет втрое.
Инна слушала это, и ей казалось, что её покрывают толстым слоем холодного, бездушного лака. Её жизнь, её мастерскую, её деда — всё это Вадим уже превратил в таблицу в своем планшете.
Они вернулись в мастерскую уже поздно. Вадим был в прекрасном настроении. Он положил на верстак папку с бумагами.
— Вот, подпиши. Это «Соглашение о совместном векторе развития». Я там всё расписал. Продажа помещения, твой новый график, курсы по этикету. Мы должны соответствовать статусу семьи Соболевых.
Инна медленно подошла к комоду. Она провела рукой по дубу. Дерево было теплым. Планшет Вадима — холодным.
— Вадим, ты слышал, что сказала Марьяна Степановна? — её голос дрожал, но она не отводила взгляда. — Про память. Про то, что любовь — это когда не переделывают.
— Ой, не начинай этот сентиментальный бред, — он отмахнулся. — Старуха живет в прошлом. А нам нужно будущее. Подписывай, Инн. Это для твоего же блага.
Инна посмотрела на свои руки. Шершавые, живые. Она вспомнила, как отец учил её чувствовать «сердце» каждого бревна. И поняла, что в планах Вадима для её сердца места нет. Там была предусмотрена только функция «жена аналитика».
Она взяла тяжелую деревянную киянку. Вадим подумал, что она хочет что-то поправить в мебели. Но Инна просто положила инструмент на его соглашение.
— Знаешь, Вадим, ты прав. Нам действительно нужно оптимизировать активы.
Она сняла кольцо. Оно было слишком гладким, слишком идеальным. Как и вся жизнь, которую он ей предлагал.
— Я ликвидирую проект «Инна и Вадим». Он оказался критически убыточным для моей души.
Вадим замер. Его идеальный мир, выстроенный в таблицах Excel, пошел трещинами. — Ты с ума сошла? Ты понимаешь, что одна ты не вытянешь? Это неэффективно! Ты так и останешься в пыли до конца дней!
— Зато это будет моя пыль, — ответила она. — И мой воздух. Уходи.
Когда за ним закрылась дверь, Инна не заплакала. Она подошла к раковине и долго смывала с лица дорогой макияж. Потом надела старый, заляпанный краской фартук. В мастерской снова пахло только деревом и воском.
Инна взяла циклю. Ей предстояло еще много работы над комодом. Но теперь она знала: если вещь настоящая, её не нужно подгонять под чужие стандарты. Её нужно просто любить. Со всеми её трещинками.