16 апреля народному артисту РСФСР, режиссеру Сергею Никоненко исполняется 85 лет
Недавно я позвонил Сергею Никоненко, чтобы расспросить об отмечавшем 100-летие Владимире Заманском. Слышу в ответ ироничное: «А откуда я знаю, что вы журналист, а не мошенник? Сейчас даже голоса подделывают». Посмеялись… Таковы нынче времена.
А Сергей Петрович застал почти «былинные» времена – войну, оккупацию, расцвет советского кино, его закат. Дружил с легендарными людьми, снимался в фильмах великих режиссеров, сам снимал своих великих коллег. И продолжает активно работать: Никоненко - президент Гильдии актеров кино России, директор Есенинского культурного Центра в Москве. Словом, ему есть что вспомнить, чем удивить…
С 85-летием, Сергей Петрович! Здоровья и творческого долголетия!
В честь юбилея Сергея Никоненко предлагаю лучшие фрагменты наших интервью.
«НОСТАЛЬГИРУЮ ПО МОЛОДОСТИ»
- Сергей Петрович, раньше советское кино критиковали за идеологизированность, жесткую цензуру. Сейчас все ругают нынешнее российское кино, сериалы…
- Потому что есть за что ругать. Драматургии нету, халтурят – вот отсюда и слабое кино. Все гонятся за количеством серий, и - побыстрее, побыстрее. Так не бывает! В советские времена, помню, мы жаловались: как много у нас инстанций проходит сначала сценарий, потом сама картина. А ведь халтуру-то не пропускали! Только очень выверенные вещи проходили.
Тогда все «правила игры» были понятны. Приносишь сценарий или заявку на студию, ее читают, обсуждают, и, если тема нравится, заключают договор. Потом начинают вносить поправки. И дальше идет определенная борьба, так сказать – хочется, чтобы утвердили твой вариант, а тебе встречные мнения высказывают. Нешуточная борьба! Но повторяю: халтуру не пропускали.
- Сегодня взялись бы снимать большое кино?
- Сценарий-то у меня есть, идей - масса. Но сегодня я не знаю, куда и к кому идти. Да и потом… Скорее всего, скажут, что время нынче трудное, с деньгами напряженно. Это я понимаю. Но у меня же нет тысячных массовок, военной техники. Хотя я снимал и такие картины, как «Корабль пришельцев», где в съемках была задействована серьезная военная техника – самолеты, вертолеты. Правда, в СССР она была бесплатная. Чтобы найти подходящую натуру (а нужна была самая суровая тайга!), мы летали на вертолетах аж в Саянские отроги. «Надо? Пожалуйста!»
Я уж не говорю о том, как бы Сергей Федорович Бондарчук снял без армии «Войну и мир»? Тогда все были ошарашены: как это может быть столько массовки, декораций, всадников. Специально для таких съемок в Балабино был создан кавалерийский полк на тысячу с лишним лошадей, куда регулярно призывали новобранцев. На петличках – подкова с саблями перекрещена. А сейчас, по-моему, этот полк вообще прекратил свое существование.
- Ностальгируете по старым добрым временам?
- А смысл? Ничего не вернешь. Я ностальгирую по юности, молодости. Не раз говорил: «Об одном жалею – что на моей раскладушке не оставили автографы, те, кто на ней ночевал: Николай Губенко, Василий Шукшин, Геннадий Шпаликов, Эдуард Стрельцов... Да и не только… И Володя Качан, и Вадик Спиридонов, и прочие-прочие.
- Вели «богемный» образ жизни?
- «Богемная жизнь» у меня дома на Сивцевом Вражке была замечательной. Гитара, закуска, выпивка, все молодые, веселые. Кто-то зависал до утра, кто-то на несколько дней. Время за полночь, куда идти? Ложись! Например, частым моим гостем был Вася Шукшин. Не могу сказать, что мы дружили - все-таки он был старше меня на 12 лет. К тому же на момент нашего знакомства я только поступил, а он уже окончил ВГИК, снялся в фильмах «Два Федора» и «Золотой эшелон» и был довольно известным. Когда из-за семейных неурядиц ему негде было ночевать, он приходил ко мне. Мы любили долго разговаривать, он был невероятно интересным человеком.
Помню, Никита Михалков как-то позвонил после развода с Настей Вертинской: «Можно я у тебя переночую пару ночей?» «Ночуй хоть три». Целых восемь месяцев прожил! И жили мы очень весело…
Да есть что вспомнить! Я ведь с такими людьми встречался! Что с композитором Арамом Ильичом Хачатуряном за одним столом сидели и выпивали, это понятно – его сын Карен учился со мной на курсе, и мы приходили к нему в гости. Но я однажды и с Дмитрием Шостаковичем рюмку водки выпил… Это музыканты великие! А со сколькими великими артистами меня судьба сводила. Снимался с Николаем Гриценко, с Олегом Ефремовым, с Олегом Табаковым. Табаков в моих двух картинах снимался… Грандиозные совершенно люди!
- В феврале 2026 года исполнилось 100 лет Владимиру Заманскому. Он – из разряда «грандиозных»?
- Безусловно. Я благодарен судьбе за встречу с Владом. Это же он когда-то (я тогда вводился в спектакль «Четвертый» в «Современнике») посоветовал мне переключиться с театра на кино. И вообще на меня произвёл удивительное впечатление. Очень правдивый, я бы даже сказал исповедальный актер и очень светлый, порядочный человек. А вы знаете, что однажды я даже за Влада хорошенько врезал одному режиссеру? Чудаку на букву «м»…
- Расскажите.
- В 1974 году режиссер Валентин Виноградов снимал фильм «Земляки» по сценарию Шукшина. Представьте ситуацию: под Нижний Новгород на съемку важной сцены Заманский прилетел всего на один день, причем, добирался двумя пароходами, самолетом, поездом.
А Виноградов вдруг начал капризничать: то он голодный, то потребовал, чтобы ему привели понравившуюся девушку из съемочной группы. Понес какую-то ахинею: «Если поладим с ней, тогда снимем. А нет – отменяю смену». Что делать? Я не выдержал, подошел к нему: «Ты, гад, что творишь!» И ему в печень – бах! В результате сам снял всю ту мизансцену с Владом Заманским, которая потом вошла в фильм… Хотя не без способностей был режиссер. Все-таки - однокурсник Шукшина, Тарковского, Митты. Но вот… Подонок!»
«МАМА БЫЛА ЖЕНЩИНА ОТЧАЯННАЯ»
- Вы родились в апреле 1941-го. Что-нибудь из военной поры помните?
- Мало. Знаю, что мы с мамой оказались в оккупации. И меня даже фашисты на руках нянчили. Правда, я в бессознательном состоянии был – мне было два месяца от роду.
- Вы же москвич, арбатский. Как же вы оказались в оккупации?
- Ровно за день до начала войны, 21 июня, папа отправил нас с мамой на поезде к себе на родину - в деревню под Вязьму. Свежим воздухом дышать, молоко парное пить… А на следующий день объявляют: война. Маме бы сразу – в поезд и обратно в Москву. Но через неделю уже поезда на Вязьму не ходили, а в нашу деревню пришли немцы. По рассказам мамы, четверо фрицев заняли наш дом, нас с мамой и бабой Таней выгнали в сарайку жить. Всех гусей порезали, а кур не трогали – куры яйца несли. Не били – и на этом спасибо! Баба Таня с мамой сделали из бочки маленькую буржуйку, и мы в сарайке жили втроем. Я этого не помню, естественно, но мне рассказывали, что меня эти немцы брали на руки и нянчили.
А дальше - история просто невероятная. Моя мама, Нина Михайловна, была женщина отчаянная. Весной 1942-го она решила вернуться в Москву. С занятой фашистами территории, с годовалым младенцем! Взяла меня на руки, за спину забросила мешок с сухарями. Шла под бомбежками через линию фронта, мы неделями жили в партизанских отрядах. Только в 1943 году добрались до Дубны, где жили наши родственники. Но в Москву нас не пустили, не помогла даже справка от командира партизанского отряда, что мы в такой-то срок находились у них.
- Почему?
- Военные сказали: «А до этого где вы были? Будем проверять». Тогда оч-чень строго было! Москва наглухо закрыта была.
- С какого возраста хоть что-нибудь помните?
- 1943 год. Мне было уже, может, два с половиной года. Я прошу у матери поесть, реву белугой, а ей нечего дать – в доме ни крошки. Выпросила у соседки половинку мерзлой картофелины. Я в нее вцепился, откусил, и кусок картошки мне в дыхалку попал. Я начал синеть, задыхаться … Что делать? Они начали стучать по моей спине, а она не вылетает. Соседка ухватила меня за ноги, ударили уже основательно – кусок-то и вылетел, наконец. Ох – вдохнул я воздуха спасительного и начал дышать. Есть - сразу расхотел! (Смеется.) Вот этот случай в память отчетливо врезался.
В Москву мы попали только в конце 1944 года, зимой. Я помню, как отец на санках нас с мамой вез до станции Силикатная. Потом приехали в свою родную комнату в коммуналке в Сивцевом Вражке, а там колотун страшный – не топили же. Только одна буржуйка топилась - у тети Груши и все соседи ночевали у нее чуть ли не вповалку.
«БЫЛ БОЛЕН ТЕАТРОМ»
- Ваш коллега Игорь Кваша мне рассказывал, что Арбат после войны был чуть ли не самым бандитским районом в Москве - там жило множество уголовников, приблатненная шпана, поэтому была соответствующая атмосфера и в школе, и на улице.
- Нет, настоящая арбатская шпана в те годы обитала ближе к Проточному переулку. Вот там действительно суровые парни были. Приходили к нам на Сивцев Вражек драться двор на двор, но потом выпивали все вместе. Драться «до первой кровянки», «лежачего не бить» – эти правила железно соблюдались! Мне запомнилось другое: в наш двор вернулись фронтовики – еще мальчишки совсем, им было чуть за 20. На парад или праздники они еще свои ордена, медали надевали, а в обычные дни на улицу выходили и в «расшибец» играли друг с другом на деньги. (Хохочет.) Еще - дети! Повоевали, победили, а в детские игры не наигрались – не успели.
- Обычно актеры вашего поколения, рассказывая о своей юности, признавались, что от тюрьмы их спасло увлечение театром...
- Да время послевоенное было такое! Из моих 35 одноклассников человек 10 попали в тюрьмы… Конечно, я тоже не был пай-мальчиком. Мы с друзьями и стекла били, и с фонарем под глазом я частенько домой приходил, и от мамы мне частенько доставалось за мои проделки. Но я уже с 13 лет занимался в московском городском Доме пионеров – в драмкружке. Обожал театр, и был им «болен» настолько, что… Вы не поверите: в 14 лет я научился подделывать контрамарки и смотрел некоторые постановки в театре Маяковского не по одному, а по 20 (!) раз.
- За это же - уголовная статья!
- (Смеется.) Что делать… Очень хотелось «Гамлета» посмотреть, а денег на билет не было. Билетеры не глядя пропускали - настолько «липа» у меня получалась точная. А для театра Вахтангова я использовал другой трюк: зимой обертывал тело газетой, сверху надевал майку, потом рубашку, свитер, пиджак и бежал трусцой до театра Вахтангова. Чтобы билетеры не заподозрили подвоха, отогревался там около батареи, потом подходил к ним с невинными глазами: «Извините, тетенька, я выскочил на минутку, а билет мой остался у мамы». Позже по этой же схеме я даже в Большой театр проникал.
И драмкружке я уже тогда вовсю играл. Одна из первых пьес, где мне дали большую роль, была сказка «По щучьему велению». Я играл Царя, а Емелю - Леня Нечаев, который потом снял фильмы «Приключения Буратино», «Про Красную Шапочку»...
- Почему же при такой любви к театру вы поступили в «кузницу кино» - во ВГИК?
- Вообще-то после школы рабочей молодежи я поступал сразу в четыре театральных вуза Москвы. Особенно хотел учиться в Щукинском училище, потому что оно было в пяти минутах ходьбы от моего дома. Но меня никуда не брали! На ВГИК оставалась последняя надежда. И тут мне повезло: я попал на курс к легендарным Сергею Герасимову и Тамаре Макаровой. И уже через два месяца понял, что должен быть благодарен тем четырем вузам, которые меня забраковали.
- У Герасимова и Макаровой было своеобразное деление своих курсов. Послевоенный они называли «молодогвардейским», следующий - «Рыбников - Ларионова», потом - «Гурченко-Кириенко». А ваш (где учились Евгений Жариков, Галина Польских, Жанна Болотова, Жанетта Прохоренко, Лариса Лужина, Валерий Малышев) - называли «Губенко-Никоненко». Губенко и Никоненко считались самыми талантливыми?
- (Улыбается.) Откройте книжечку Натальи Волянской «На уроках режиссуры С. А. Герасимова. Записи занятий во ВГИКе». И вы все поймете: что, кто, где, куда. И почему «Губенко-Никоненко».
- Говорят, один из уроков Герасимова был «урок скромности» – он учил, как не заболеть «звездной болезнью».
- Он не то чтобы учил... Если кто-то из студентов начинал вести себя как-то неправильно, он иронизировал над этим так, что тем стыдно было. «Смотрите не тресните от собственной значимости!» То есть Герасимов сразу ставил «звезду» на место. Он учил мастерству, профессии… Конечно, Сергей Аполлинариевич был великий - и педагог, и психолог!
А Тамара Федоровна Макарова была какова! Помню, говорит на одном из занятий: «Ребята, я видела вас в столовой. Вы совершенно не умеете пользоваться столовыми приборами. Это никуда не годится!» Дает Володьке Буяновскому деньги на кастрюлю сарделек: «Сейчас будем учиться!» Володя приносил сардельки, тарелки, вилки, ножи… И занятие Тамара Федоровна начинала с Коли Губенко. А Коля – круглый сирота, жил на одну стипендию - постоянно ходил полуголодный.
– То есть она всех подкармливала?
- Да! Только мы не сразу догадались. Губенко старается и так, и эдак. «Не получается у тебя, Коля! Вилку вот так надо держать… Давай-ка еще!» И пока он не съест пять сарделек, она не успокоится. Потом вызывает следующего...
Правда, мне и Жене Жарикову сарделек не доставалось: она знала, что Женька в обеспеченной писательской семье жил, а меня дома накормят. Поэтому хвалила: «Сережа Никоненко и Женя умеют правильно есть». А вот тех, кто в общежитии жил, того же Буяновского, Жору Склянского, но в основном Колю Губенко она считала своим долгом накормить.
- Это правда, что вы были в Тамару Макарову влюблены?
- Она мне очень нравилась. Невероятно красивая, причем красоты не кукольной, а какой-то особенной, завораживающей. Правда, влюблен я был платонически - она же к нам как к детям относилась. До сих пор помню все ее платья, сладкий запах ее духов – она душилась «Красной Москвой». Однажды во время занятий форточка распахнулась от сквозняка, Сергей Аполлинариевич вдруг потрогал ее за ногу: «Тамара, тебе не дует?» Меня как кипятком обожгло: разве можно так? На глазах у всех великую Макарову и - за ногу?!
- Ваш курс считался сильным?
- А вы знаете, что в те годы на наши студенческие спектакли вся Москва ломилась?! Это сегодня во ВГИКе никого никогда не соберешь, а тогда (чтобы вам была понятна творческая обстановка того времени), как только студенты выпускали хороший спектакль, – слух мгновенно распространялся: мол, вот это обязательно надо посмотреть.
Помню, на наших «Разбойников» по Шиллеру попасть было невозможно - сарафанное радио так работало! Лариса Лужина играла там Амалию, я - разбойника Шуфтерле, а Коля Губенко – Шпигельберга. Аналогичная ситуация была со спектаклем «Карьера Артура Уи». Зал – битком! Правда, ломились в основном на Колю Губенко, который Артура Уи играл гениально. Неслучайно Юрий Петрович Любимов, еще не открывший театр на Таганке, у нас во ВГИКе (а мы этот спектакль играли довольно часто) в гримерке постоянно возле Коли Губенко вертелся, крутился, облизывал его, как собака щенка. Говорил: «Коля, я открываю новый театр, иди ко мне, ко мне, ко мне». (Смеется.)
«БЕЗРУКОВ В «ЕСЕНИНЕ» МЕНЯ РАЗОЧАРОВАЛ»
- Ваш путь через «огонь, воду и медные трубы» можно назвать тернистым?
- «Огонь и вода» – это трудности в работе, как я понимаю. Да, иногда бывало трудно. Бывало холодно? Бывало. Трудные переезды? Были. Неорганизованная администрация, которой было наплевать? Встречал такое неоднократно. Но съемки я никогда не срывал, демаршей не устраивал. Другое дело, что иногда напихаешь режиссеру как следует! (Смеется.) Как уйти со съемок? Разве виноваты люди, которые с тобой бок о бок работают? Виноват какой-нибудь один администратор, если это касается быта.
- Актерские подвиги приходилось совершать?
- Знаете, то, что могу – я сам всегда делал. Например, неплохо владею верховой ездой и любым аллюром проскочу – пожалуйста! А падать с лошади доверю, пожалуй, каскадеру. Потому что могу сломать руку, шею, ногу и съемки могут остановиться. Профессионально надо относиться к своему делу.
- В экстремальные ситуации попадали?
- Всякое бывало. Например, во время съемок эпопеи «Освобождение» я чуть не погиб…
- ?!
- По сценарию мой герой – адъютант Сашка – должен был проползти под артиллерийским орудием. Сцена была тщательно отрепетирована. Но когда отсняли первый дубль, оператор Игорь Слабневич сказал, что нужен еще один. И попросил меня пробежать под дулом орудия, «чтобы поле боя получше было видно».
А во время первого дубля артиллерийская батарея, орудий 25, вела беглый огонь. Зарядили – стрельнули! Снаряд вылетел… Зарядили – стрельнули! Снаряд вылетел… Зарядили! И тут прозвучала команда «Стоп!» То есть снаряд остался в стволе. И когда я побежал под этой пушкой, произошел самострел. Если бы дуло оказалась хоть на метр ближе, я бы с вами сейчас не разговаривал. Я упал без памяти, потерял сознание. Повезли в больницу. Потом я на одно ухо частично оглох – оказалось, разбили барабанную перепонку.
- В вашей фильмографии - 233 роли. Есть среди них самые любимые?
- В числе самых любимых – одна из главных ролей в фильме «Журналист» моего учителя Герасимова. Картина получилась очень мощная, в 1967 году получила главный приз на международном фестивале в Акапулько. Вот там я почувствовал, что, как актер, что-то уже умею.
Еще очень для меня важны работы в фильмах «Красная площадь», «Парад планет», «Шестой», «Зимний вечер в Гаграх», «Завтра была война»… А как режиссер я очень люблю свою картину «А поутру они проснулись» по рассказам Шукшина, снятую в 2003 году. Я очень хотел ее снять, ведь благодаря Василию Макаровичу я стал режиссером.
- А я очень люблю ваши роли в картинах «Классик» и «Китайский сервиз».
- Самое смешное, что в «Китайском сервизе» все на экране играют в покер, но до съемок никто, включая режиссера, не знал толком что это такое. А я был заядлый покерист, и мне им пришлось объяснять всякие нюансы игры. Раньше-то я был большой любитель и шары покатать, и карт. Играл во все! И даже, бывало, выигрывал крупно! Но с 1973 года я в азартные игры не играю – «завязал». Испугался - понял, что игорный азарт может быть посильнее любого наркотика.
- В «Китайском сервизе» вы снимались с Сергеем Безруковым. Два самых известных «Есенина» в одной картине… Кстати, как он вам в роли Есенина в одноименном сериале?
- Я видел, как молодой Сережа Безруков играл Есенина в 1994 году в театре Ермоловой. Это было настолько потрясающе! Такой трогательный он предстал, светлый – я вместе с ним плакал и рыдал, сопереживал. Такой молодец! Я в него тогда так и поверил, так надеялся, что и в фильме получится такой же эффект как от спектакля. Кстати, он ко мне приходил в мой есенинский Центр и даже попросил из есенинской рюмки выпить, перед тем как начать сниматься. Увы, вживание в образ не помогло, и от этого образа ничего совершенно не осталось в картине! К сожалению моему. А еще в итоге очень много неточностей и лжи показали.
- Ваш Есенин какой?
- Есенин был разным — противоречивым, нежным, безрассудным, но не пошлым, как вышло у Безрукова. В нашей картине Урусевского «Пой песню, поэт» (где я играл) Есенин тоже однобокий. Он как бы литературный герой своих произведений. Но и время было другое.
«С ЛЮСЕЙ ГУРЧЕНКО ХОТЕЛОСЬ РОМАНТИКИ»
- Недавно на вечере памяти Людмилы Гурченко в Доме кино вы рассказали романтическую историю, как на съемках какого-то фильма вы с Людмилой Марковной должны были ночевать в палатке на вершине горы, но в последний момент вас забрал вертолет. Дескать, вы жутко расстроились, что не дали побыть с ней наедине. Пошутили?
- (Смеется.) Нет-нет. Конечно, хотелось немножко романтики. Было бы о чем вспомнить! Это было в 1969 году, когда мы вместе с Люсей на очень серьезную вершину Приэльбрусья восходили в картине Говорухина «Белый взрыв» - о солдатах-альпинистах во время Великой Отечественной… Снимались в экстремальных условиях: на высоте было довольно холодно – Люся очень замерзла. И я ее руки грел на животе своем. Задирал свитера: «Клади сюда!» «Да холодно!» «Клади!» - говорю. «О-о!», - поднимала глаза к небу. А ее ноги я просто растирал. Она говорила: «Я все могу терпеть, кроме холода».
Но я на том вечере не успел рассказать другую историю с тех съемок. 26 июля того же 1969 года мы с Гурченко уже сидели в вертолете – нас везли на гору (как сейчас помню, она называлась – Накра) первыми. Но пришел второй режиссер: «Выходите! Сначала Говорухин с оператором Васей Кирбижековым, инструктором и двумя ассистентами полетят». Люся еще с ним поругалась: мол, подняли ни свет, ни заря и все зря. Они полетели, и из-за ошибки первого пилота попали в серьезную аварию. Вертолет задел хвостом каменную морену - отлетели хвост, лопасти…
Как он не взорвался и как они все остались живы – уму непостижимо! Конечно, у летевших переломы были, сильно побились... Мы побежали их спасать, а я забыл, что бегать в горах нельзя. Разряженный кислород! Дыхалку так перехватило – не мог ни дышать, ни даже шага ступить… С тех пор ежегодно 26 июля Говорухин справлял свой второй день рожденья. Так что мы с Люсей запросто могли оказаться на их месте.
- Не секрет, что в молодости у вас была репутация весьма любвеобильного мужчины. До встречи со своей нынешней супругой вы были дважды женаты, ухаживали (вы сами рассказывали) за Людмилой Хитяевой, сами признались, что не были против «романтики» с Гурченко… Как же вы поняли, что именно Екатерина Воронина - ваша судьба?
- Как такие вещи понимают? Влюбился! К тому же Катя самая недоступная была! Я тогда во ВГИКе учился уже на режиссера, а она – на актерском (на курсе Бориса Бабочкина). Красавица была писаная, кто только к ней ни подкатывал... Но нравом очень строгая - из старообрядческой семьи. Со всеми держала дистанцию. Даже мой приятель, который учился с ней на курсе, предупредил: «Сережа, даже не пытайся!» Крепость! А мне всегда нравились недоступные девочки. Целый год мурыжила!
- Весь свой «арсенал» в ход пускали – стихи и прочее?
- Ну что вы! И стихи читал, и в театры приглашал. Ни в какую! Но через год не устояла-таки перед моим обаянием, и эта «крепость» по имени Екатерина Воронина пала. Получилось очень символично: мы сыграли свадьбу как раз 14 июля - в День взятия Бастилии.
Жена подарила мне замечательного сына Никанора, а тот подарил нам замечательного внука, которого назвали в честь моего отца, Петром, и внучку Катю, за что я ему уже очень благодарен! Я своих внуков называю Петр Первый и Екатерина Вторая.
- Принято считать, что актерство – это разврат, пьянство. Как получилось, что вас миновала чаша сия?
- Ну не миновала, просто я рано понял, что у слона и у соловья – разные дозы. Да и наглядный пример был у меня, извините – Никита Михалков! Который, как бы с вечера ни загулял, как бы весело не было… Но в семь утра как штык вставал, делал зарядку, шел под душ… И меня приучил! Ничего лучше не придумаешь – делай как он и все. Железный человек! Никита говорил: «Не можешь, значит, с вечера не надо баловаться!»
- И последний вопрос, Сергей Петрович. Многие вас считают счастливчиком: востребованы были всегда – даже в лихие 90-е. Не вошли ни в один «черный список», любимы членами Политбюро, милиционерами и президентами… И главное – народом. В чем ваш секрет?
- Секретов нет никаких. Работай честно – вот и все. Есть роль – надо отдать ей всего себя, даже если потребуется, - через «не могу».
P.S. Напомню, что у автора канала в 2026 году вышла серия книг "Любимые актеры без грима и мифов". Если кому-то интересно, вот ссылка: https://ridero.ru/author/kolobaev_andrei_zdhzx/