Я стояла посреди раздевалки, ещё в тренировочном костюме, и чувствовала, как пот по спине стекает ледяной струйкой. Только что мы отработали поддержку — идеально, как всегда, когда он меня держит так, будто я единственная на всём белом свете. А теперь вот это.
— Что? — выдохнула я. Голос мой прозвучал чужим, хриплым. — Повтори, Дим.
Он вздохнул, как будто я его заставляю тащить чемодан по лестнице.
— Мама вчера позвонила. Сказала, что если я буду в тебя влюбляться по уши, то парное катание развалится. Что любовь — это distraction, эмоции мешают концентрации. Она же права, Ань. Мы же профессионалы.
Я смотрела на него и не узнавала. Того Диму, который два года назад на сборах в Сочи шептал мне на ухо: «Без тебя я не хочу кататься вообще». Который сделал мне предложение прямо на льду, после того как мы выиграли первый совместный турнир. Который плакал, когда я согласилась перейти из одиночного в парное — ради него.
А теперь он стоял передо мной, красный, как после неудачной поддержки, и повторял мамины слова, будто свои.
Всё началось так красиво. Я была одиночницей, неплохой, но без звёзд с неба. А Дима — уже известный парник, только партнёрша ушла в декрет. Мы встретились на показательных, разговорились в кафе после. Он смотрел на меня так, что я забыла, как дышать. «Переходи к нам, — сказал. — С тобой мы взлетим». Я влюбилась, как девчонка. Бросила одиночку, тренера, который меня растил с десяти лет. Родители мои были в шоке: «Аня, ты же себя хоронишь». А я только смеялась: «Зато с ним».
Потом свадьба. Маленькая, но наша. Тамара Петровна, свекровь, тогда ещё улыбалась на фото. А через месяц начала «помогать». Звонила по вечерам: «Димочка, ты устал, пусть Аня сама ужин приготовит, ей полезно». Приезжала без предупреждения с супом в банках: «Моему мальчику нужно нормально есть, а то вы оба на этих своих диетах». Дима только плечами пожимал: «Мам, ну ладно, она переживает».
Я терпела. Я всегда терпела. Умела улыбаться, когда она критиковала мой костюм для выступления: «Слишком открытый, не для семейной девушки». Когда она «случайно» забывала пригласить меня на семейный ужин. Когда говорила сыну при мне: «Ты же знаешь, в паре главное — дистанция. Чувства — это для после карьеры».
Дима молчал. Или кивал. Или переводил всё в шутку: «Ань, ну не обижайся, она старой закалки». Я думала: ладно, выдержу. Мы же вместе. Мы на льду — одно целое. А дома… дома я просто закрывала глаза и обнимала его ночью крепче.
Но последние месяцы стало хуже. Тамара Петровна начала звонить ему прямо во время тренировок. «Димочка, не задерживайся, тебе отдыхать надо». Он снимал коньки посреди разминки. Тренер бесился, я молчала. Потом она сказала ему, что я «слишком эмоциональна» на льду. Что мои глаза во время поддержки «смотрят не так». Дима пришёл домой и повторил слово в слово. Я тогда впервые повысила голос: «Ты серьёзно? Ты меня защищать вообще собираешься или как?» Он только буркнул: «Мама хочет как лучше».
И вот теперь это.
Я села на скамейку. Руки дрожали. Внутри всё кипело, но голос оставался спокойным — я научилась за эти два года.
— То есть ты мне сейчас признаёшься, что всё это время сдерживал себя? Потому что мама так сказала?
Дима переступил с ноги на ногу.
— Ну не всё время… Но она права, Ань. Мы же только-только начали выигрывать. Если влюбимся по-настоящему, эмоции захлестнут, упадём на следующем этапе. Помнишь, как у Соколовых было? Развелись — и пара развалилась.
— Мы уже женаты, Дим, — тихо сказала я. — Или ты забыл?
Он отвёл взгляд.
— Мама говорит, брак — это одно, а чувства — другое. Для карьеры.
Я смотрела на него и видела не мужа. Видела мальчика, которому тридцать два, а он всё ещё боится маму разочаровать. Видела, как он будет повторять это завтра, послезавтра, через год. Как Тамара Петровна будет звонить, приезжать, советовать, а он — кивать и передавать мне. Как я буду улыбаться тренеру, партнёру, зрителям, а внутри — умирать каждый раз, когда он отстраняется.
Хватит.
Я встала. Медленно, будто тело не моё.
— Знаешь что, Дим? Я ухожу.
— В смысле? — Он поднял голову, впервые по-настоящему посмотрел мне в глаза.
— Из парного. Из карьеры. Всё. Завтра скажу тренеру. Я не буду с тобой кататься. Не буду каждый день видеть тебя на льду и вспоминать, как ты выбираешь маму вместо меня. Я выбираю себя.
Он шагнул ко мне, но я подняла руку.
— Ань, подожди… Мы же команда…
— Команда? — Я усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что самой страшно стало. — Команда — это когда муж говорит матери: «Не лезь в наш брак». А не повторяет её слова, как попугай. Я два года терпела. Думала, ты вырастешь. А ты… ты даже не пытаешься.
В раздевалке повисла тишина. Только где-то вдалеке стучали коньки по льду — чужая тренировка.
Дима открыл рот, но я уже повернулась к шкафчику. Сняла коньки. Положила их аккуратно, будто прощалась с лучшей подругой. Всё внутри кричало: «Не делай этого, ты же столько вложила!» Но я знала: если останусь — буду вкладывать уже не в себя. А в чужую маму и в мужа, который никогда не встанет на мою сторону.
— Ань… — тихо позвал он. — Мама же не со зла…
Я посмотрела на него в последний раз. Не с ненавистью. С усталой, взрослой жалостью.
— А я со зла. Я со зла на себя, что столько времени ждала, пока ты выберешь меня. Всё, Дим. Я свободна.
Вышла на улицу. Холодный апрельский ветер ударил в лицо. Я шла к метро, и внутри впервые за два года было тихо. Не больно. Не страшно. Просто тихо.
Я выбрала себя. Наконец-то. И пусть теперь он катается один. А я… я начну жить. Без мамы. Без страха. Без него.