Недавно мне позвонила какая-то женщина. Голос чужой, дрожащий.
— Вы Дмитрий? Вы знали Сергея?
Сергей. Я замер. Рука с сигаретой повисла в воздухе.
— Знал. А что случилось?
— Он умер. Вчера. Сердце. Мы нашли его, соседи... через три дня. Он лежал на диване, телевизор работал, а на кухне недоеденные макароны. Он их так и не доел. Ему было 40.
Я положил трубку. Посидел. Потом пошёл на кухню, налил чай, но пить не стал. Гоша подошёл, потёрся о ногу. Я его погладил. И понял, что сейчас буду писать. Не статью. Некролог. Некролог по человеку, которого я знал. И которого, кажется, никто не знал по-настоящему.
Часть первая. Каким я его запомнил
Мы познакомились лет десять назад. В очереди в поликлинику. Я тогда ещё работал, пришёл за справкой. Он стоял передо мной. Высокий, сутулый, с сединой в чёрных волосах, хотя ему было только за тридцать. Одет просто: старая куртка, стоптанные ботинки. В руках — книжка. Не журнал, не телефон. Книга. Достоевский, кажется.
— Тяжёлое читаете, — сказал я, чтобы просто что-то сказать.
Он обернулся. У него были глаза. Не передать словами. Усталые, глубокие, с каким-то холодным огнём внутри. Он улыбнулся уголками губ:
— А что ещё читать? Жизнь и так лёгкой не назовёшь.
Мы разговорились. Оказалось, живём рядом. Он снимал комнату. Работал грузчиком на складе. Не жаловался. Не ныл. Просто говорил: «Так надо. Пока надо».
Я пригласил его в гости. Он пришёл. Принёс с собой пачку дешёвого печенья — гостинец. Мы сидели на кухне, пили чай, и я заметил, как он смотрит на мою квартиру. Не с завистью. С тихой, щемящей грустью. Как смотрят на то, что никогда не будет твоим.
С тех пор мы иногда виделись. Раз в месяц, реже. Он не лез в душу, я не лез в его. Но что-то нас связывало. Может, общее одиночество.
Часть вторая. Его жизнь — череда потерь
Я не знал всей его биографии. Он не любил рассказывать. Но по кусочкам, по обрывкам фраз я собрал мозаику.
Отец ушёл, когда ему было пять. Мать работала на двух работах, пила по выходным. Он рос сам по себе. Школа — двойки, драки, синяки. Друзей не было. Девушка появилась один раз, в 19 лет. Через полгода она сказала: «Ты слишком скучный. С тобой не о чем говорить». Ушла к весёлому парню с машиной. Он потом говорил мне: «Я её не виню. Я правда скучный. Со мной даже мне самому скучно».
Он пытался учиться. Поступил в ПТУ, отучился на сварщика. Работал на заводе. Завод закрыли. Потом стройка. Стройку бросил — спина заболела. Потом склад, ночной магазин, такси. Везде платили копейки. Он не жадничал, просто выживал.
Квартиру так и не купил. Снимал углы. В последние годы — комнату в хрущёвке с синими обоями и вечно капающим краном. Хозяин был алкаш, но не злой. Сергей говорил: «Лишь бы не гнали».
Я спросил однажды: «Серёг, тебе не обидно? Столько лет прошло, а ты всё на съёмных квартирах?»
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
— Дим, я уже и не помню, каково это — когда тебя кто-то ждёт дома. Я прихожу в пустую комнату. Включаю чайник. Пью чай один. Ложусь спать один. Утром встаю один. Знаешь, в чём самое страшное? Я привык.
Он не жаловался. Никогда. Даже когда рассказывал, как его обокрали в общежитии, украли последние деньги — три тысячи, которые он копил на новые ботинки. Даже когда показывал шрам на руке — производственная травма, чуть пальцы не оторвало. Он просто говорил: «Бывает». И закуривал.
Он курил много. Дешёвые сигареты, одну за другой. Я говорил: «Бросил бы, лёгкие же не железные». Он усмехался: «А зачем мне лёгкие на 50 лет? У меня и планов таких нет».
Часть третья. Одиночество, которое не лечится
Я замечал, как он смотрит на чужие семьи. В парке, в метро, у магазина. На отцов с детьми, на пары, держащиеся за руки. Не с завистью. С тоской. Тихой, всепоглощающей.
Однажды мы шли мимо детской площадки. Мальчик лет пяти бежал к отцу, кричал «Папа! Папа!». Сергей остановился. Замер. Смотрел, как отец подхватил ребёнка на руки, закружил. В его глазах что-то дрогнуло. Он отвернулся, достал сигарету, закурил. Руки дрожали.
— Дим, — сказал он тихо. — А у меня никогда такого не будет.
— Почему ты так уверен?
— Потому что таких, как я, не выбирают. Нас... просто терпят. Пока не найдут кого получше.
Он не искал отношений. Боялся. Или уже не верил. Однажды я спросил прямо:
— Серёг, а ты хотел бы семью?
Он долго молчал. Затянулся. Выдохнул дым в потолок.
— Дим, кого я туда приведу? В комнату с синими обоями и тараканами? Мне нечего дать. Ни денег, ни надежды. А пустые слова про любовь — это для молодых. Я уже старый.
Ему тогда было 37. Старый. Он уже тогда себя похоронил. Просто продолжал дышать по инерции.
Часть четвертая. Как он уходил
В последний год мы виделись редко. Я погрузился в свои депрессии, он — в свои. Он перестал звонить первым. Я тоже. Так бывает. Ты думаешь: «Ну завтра позвоню». Завтра превращается в неделю. Неделя — в месяц.
А потом уже поздно.
Он умер один. В своей комнате. С книгой на груди. Говорят, это был Достоевский. «Братья Карамазовы». Он так и не дочитал. На какой странице — не знаю.
На плите стояла кастрюля с макаронами. Он их сварил, положил в тарелку, даже масла добавил. Но не доел. Сердце остановилось между кухней и диваном. Он упал. Или лёг. Не знаю.
Телевизор работал три дня. Показывал какое-то ток-шоу, потом сериал о счастливой жизни, потом рекламу. А он лежал. Холодный. Один.
Соседка снизу, баба Таня, почувствовала запах через три дня. Говорит, сначала подумала — трубы прорвало. Потом поняла. Вызвала участкового. Дверь вскрыли.
Она мне рассказывала потом по телефону, плакала:
— Серёженька лежит, руку к сердцу прижал. А на лице... знаете, такое спокойное. Как будто наконец-то отдохнул. Я его чаем поила, пирожками угощала. А он всё говорил: «Спасибо, баб Тань, вы как мама мне». А я... я даже не зашла к нему в тот день. Думала, завтра. А завтра не наступило.
Часть пятая. Похороны, на которых никто не плакал
Я пришёл. Ещё пришла баба Таня и какой-то мужик с его работы — Серёга-напарник, имя не запомнил. Всё. Три человека. И гроб. Дешёвый, деревянный, без украшений.
Гробовщик спросил: «Будете прощаться?» Мы постояли молча. Баба Таня перекрестилась. Мужик с работы сказал: «Царствие небесное, Серёжа. Хороший был мужик. Не пил, не бузил».
Я ничего не сказал. Просто смотрел на его лицо. Спокойное. Уставшее. Без морщин — он вдруг показался молодым. Таким, каким его никто не видел.
Баба Таня положила в гроб маленькую иконку. Свою. Больше некому было.
Закопали на окраинном кладбище. Участок стандартный, без оградки. Соседями будут такие же, как он. Одинокие. Забытые.
Я стоял у могилы и думал: а он хотел, чтобы его похоронили рядом с матерью. Она умерла лет пять назад. Но могила далеко, в другом городе. И денег не было перевезти. Так и лежит один. Никто не приходит. Никто не помнит.
Часть шестая. Что я понял, стоя у могилы
Я стоял и думал. А ведь это мог быть я. Это будет я.
Такая же комнатушка. Такой же диван. Такие же недоеденные макароны. И соседи, которые почувствуют запах через три дня. Потому что некому позвонить. Потому что ты никому не нужен.
Сергей не сделал ничего плохого. Он не воровал, не убивал, не предавал. Он просто работал, терпел, молчал и ждал. Чего? Не знаю. Может, чуда. Может, конца.
Он не дождался. Он ушёл тихо, как жил. Без криков, без скандалов, без прощаний.
Знаете, что самое страшное? Я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы он громко смеялся. Ни одного. Он улыбался. Иногда усмехался. Но чтобы от души, чтобы заливисто — никогда. Будто внутри него стояла глухая стена, и смех не мог пробиться наружу.
Однажды я спросил: «Серёг, а ты вообще счастлив хоть раз был?»
Он подумал. Долго. Потом сказал: «Когда первый раз в жизни получил зарплату. Тысячу рублей. Пошёл, купил маме торт. Она улыбнулась. Вот тогда, наверное, да».
Итог. Я не хочу, чтобы вы жалели его. И меня.
Я пишу это не для того, чтобы вы плакали. Пишу, чтобы вы помнили. Что такие люди есть. Они вокруг нас. Они ходят по тем же улицам, стоят в очередях, едут в переполненном метро. И никто не замечает их, пока они не исчезнут.
Он хотел так мало. Просто чтобы его кто-то ждал. Просто чтобы было ради кого вставать по утрам. Просто чтобы не одному.
Но не сложилось.