Чтение — это не гонка за списками и не способ казаться умнее. Это терапия, искусство и честный разговор с самим собой. В большом интервью для «Точки чтения» филолог Юлия Щербинина рассказала о читательском снобизме, книжной свободе и произведениях, которые становятся талисманами.
Юлия Владимировна Щербинина — филолог, доктор педагогических наук, специалист по книговедению и читательским практикам, популяризатор книжной культуры. Автор книг «Книга как иллюзия: Тайники, лжебиблиотеки, арт-объекты», «Довольно слов. Феномен языка современной российской прозы», «Время библиоскопов: Современность в зеркале книжной культуры», «Видимая невидимая живопись. Книги на картинах» и др. Автор просветительского проекта «Fata libris / Судьба книг», посвященного воплощениям книг в изобразительном искусстве.
О науке, детстве, учителе и выборе пути
— Юлия Владимировна, сколько книг Вы опубликовали на текущий момент?
— Если суммировать монографии, учебные пособия, учебники и научно-популярные книги — то 23. При этом они очень разные, это не только тематика чтения. Например, когда дочка была маленькая, я написала книгу сценариев спектаклей к православным праздникам — для детского православного театра, где она занималась. Это пьески в стихотворной форме, чтобы маленькие дети знакомились, например, с Рождеством, Пасхой, другими религиозными праздниками. Это было достаточно успешное и востребованное издание, хотя и не научная монография и не художественная литература, скорее, учебное пособие.
— А какая из Ваших книг лично для Вас самая ценная и какая пользуется наибольшей популярностью у читателей?
— Мне как автору трудно сказать, ведь книги как дети — все они в том или ином смысле дороги и одинаково ценны. Какая книга наиболее востребована? Пожалуй, те, что вышли в издательстве «Альпина нон-фикшн»: «Книга как иллюзия» и антология «Читательский билет. Литературное путешествие по миру отечественных библиофилов, букинистов и книготорговцев» — рассказы о книгах и чтении русских авторов XIX – начала XX века. Эти книги принесли и читательский, и финансовый успех.
— Перейдем к Вашему пути. Сегодня Вы известный филолог, доктор наук, профессор, автор научно-популярных книг. Но как всё начиналось? Какую роль играло чтение в Вашем детстве?
— Мне бы хотелось похвастаться, что у меня была какая-нибудь грандиозная дедушкина, бабушкина или прабабушкина библиотека с громадными, высоченными шкафами, с какими-нибудь портретами классиков, шкафы из дуба или что-то в этом духе (как в рассказе И. Шмелева «Полочка»). Но у меня на самом деле было очень банальное, прозаическое советское детство, и чтение было фактически главным развлечением. Я читала, как любой ребёнок, те книги, которые читали все. При этом всегда предпочитала реалистическую прозу, то есть сказки и фантастическая проза меня увлекали в меньшей степени. Мне нравилось, чтобы всё было достоверно, правдиво, и это можно было наложить на реальность, соотнести со своим опытом. Из сказок любила только братьев Гримм и Гауфа, потому что они реалисты, их истории абсолютно достоверны, а часто даже страшны. А страшные истории я любила.
— А был ли у Вас проводник в мир книг? Может быть, учитель или кто-то из родных, кто брал за руку и говорил «читай вот это»?
— Нет, проводника не было. Можно сказать, книги приходили ко мне сами. В нашей семье есть культовая книга — это «Дорога уходит в даль…» Александры Бруштейн. Её читала моя бабушка, потом мама, потом я много-много раз, потом мы уже вместе с дочкой. Это история девочки из семьи врача: учёба в женском институте, подруги, забавные и опасные приключения, горести и радости… Это книжный талисман нашей семьи. Мою дочку зовут Лида, и одна из главных героинь книги — Лида Карцева. Мне просто нравилось это имя, но, наверное, что-то сработало на ментальном уровне. Папа Лиды Карцевой — юрист, и моя дочка стала юристом. Такая вот знаковая перекличка.
— Какими для Вас были школьные уроки литературы?
— Учителей средней школы с 4-го по 9-й класс я особо не запомнила — они менялись с космической скоростью, была большая текучка. А потом я попала к замечательному учителю Любови Михайловне Барбашовой. Она стала моим добрым другом, наставником и советчиком. Она привлекала тем, что никогда не любила формальные ответы «под копирку». Требовала своё мнение, пусть даже не совпадающее с мнениями автора произведения или автора учебника по литературе. Нужно было аргументировать, обосновывать, почему ты думаешь так или иначе. Она учила мыслить, а не просто получать факты.
А дальше трагическая история… Когда я уже выросла, сама стала автором, мне очень хотелось посвятить ей какую-то книгу. Но у меня всё не получалось, потому что я писала что-то сугубо научное. Но вот в 2016 году настал черёд научно-популярной книги «Время библиоскопов. Современность в зеркале книжной культуры», и я наконец готовлю посвящение любимой учительнице. Звоню обрадовать – по телефону отвечает её дочь: Любовь Михайловна умерла… Книга готова, а человека уже нет... Это был урок о том, что всё нужно делать вовремя. На презентацию на фестивале «Красная площадь» я пригласила родственников Любови Михайловны, но лично вручить уже не смогла. Это было очень горестно.
— Именно она подтолкнула Вас к тому, чтобы Вы связали свою жизнь с книгами?
— Я всегда хотела быть педагогом, и меня с детства больше всего увлекала литература. Когда пришла Любовь Михайловна, я поняла, что нашла человека, с которым могу обсуждать любимый предмет, который меня всегда поймёт и поддержит. Выбрала филологию, потому что мне нравилось работать с текстами. Для меня текст всегда живой организм. Интересно изучать, как он устроен, как функционирует, как живёт и чем дышит.
— Есть ли какие-то конкретные книги, в отношении которых можно сказать, что они Вас сформировали как личность и профессионала?
— Филологу на такой вопрос очень трудно отвечать. Мне пришлось прочитать множество книг, из которых трудно выбрать даже десяток. Все произведения меня сформировали в той или иной степени — даже те, которые не нравились, через которые продиралась с трудом. Считаю, что на становление личности могут влиять фактически любые, не обязательно выдающиеся произведения. Когда мне было пятнадцать лет, мне случайно попалась журнальная подборка стихов Зинаиды Гиппиус. Вспоминаю: лето, берег реки и я с Гиппиус… Её поэзия произвела на меня колоссальное впечатление во многом потому, что такие тексты были ещё непривычны и только-только возвращались в читательский обиход. В тот момент они были для меня и мотиваторами, и советчиками, и утешителями. С Зинаидой Гиппиус я стала призёром городской олимпиады по литературе, по её творчеству писала вступительное сочинение на филфак. С высоты нынешнего опыта понимаю, что это не эталонные поэтические образцы, но в своё время они представляли для меня огромную ценность, служили литературными талисманами.
О букшейминге, качестве чтения, перечитывании и «лёгких» жанрах
— А ведь сегодня нередко можно услышать осуждение, если читаешь, скажем, лёгкую жанровую литературу…
— Это букшейминг — публичное стыжение за выбор книг, довольно распространённое явление. Нет плохих и хороших жанров, а есть плохо и хорошо написанные книги. Этот тезис я стараюсь транслировать в своих просветительских лекциях, потому что считаю, что у нас очень много снобизма. Начался этот процесс ещё в XIX веке, когда стали делить литературу на высокую, элитарную и массовую. В итоге ярлык «беллетристика» привязали к сниженной прозе, адресованной непривилегированным и малообразованным слоям населения. К счастью, в последние годы мы начали постепенно избавляться от букшейминга. Литературные премии часто выигрывают жанровые книги. Например, роман Эдуарда Веркина «Сорока на виселице»: 15 лет назад сказали бы «фантастика — кому она нужна», а сейчас поняли, что фантастика — это способ говорить с читателем об актуальных событиях современности. У каждого своя читательская психология, онтология, свой жизненный опыт, поэтому кому-то ближе та или иная литература. И это вовсе не значит, что одна хорошая, а другая хуже.
— Я хоть и не любитель фантастики, но не так давно прочла «Сороку на виселице» и получила большое удовольствие. А что Вы сейчас читаете?
— Читаю я много, но это в меньшей степени художественная литература, потому что времени катастрофически не хватает. Сейчас готовлю новую книгу, поэтому изучаю архивные материалы и малоизвестные, а то и вовсе забытые литературные произведения XIX века. А «для души» читаю викторианский роман Марии Корелли «Скорбь сатаны» — бестселлер конца позапрошлого столетия, бивший все рекорды популярности. В начале XX века он был литературным хитом и в России, затем оказался надолго забыт, а последние три года вновь обрёл читательское признание. Затем планирую читать только что опубликованный роман «Анабарская сказка» Виктора Ремизова, одного из моих любимый современных прозаиков.
— А чем для Вас являются написанные Вами книги? Как меняется взгляд на них, если вы не только читатель, но и писатель?
— Для меня как читателя книги — это библиотерапия. Они лечат, спасают, причём не метафорически, а буквально. Когда мне плохо, я спасаюсь и чтением, и написанием книг. Это психотерапевтическая практика, бегство от горестей и невзгод в параллельный мир.
Что касается авторства, то я никогда не перечитываю свои книги. Могу обратиться к ним для подготовки лекций, но абстрагируюсь, отстраняюсь от текста. Для меня это уже закрытая дверь. Здесь снова уместно сравнение с детьми, только уже выросшими и начавшими самостоятельную жизнь. Вообще перинатальная, то есть родовая метафора в отношении к писательским практикам очень распространена: «муки творчества», «вынашивать замысел», «плод мысли», «роман увидел свет»…
— Кажется, ещё Сократ использовал эту метафору…
— Да, Сократ называл риторику повивальной бабкой истины. Ему принадлежит сентенция о том, что в споре рождается истина. Заметим, именно рождается, мучительно, больно, зачастую постепенно.
Если же говорить о читательских практиках, то для них больше подходят пищевая и кулинарная метафоры: «книги раскупаются как горячие пирожки», «читательское послевкусие», «переварить прочитанное»... Получается, когда мы говорим о создании книги, то чаще используем перинатальную метафору, когда говорим о потреблении книгопечатной продукции, о читательских практиках — то гастрономическую метафору.
— А ваш писательский и редакторский опыт мешает Вам читать книги или помогает?
— Очень мешает. У филолога есть профессиональные аберрации, искажения восприятия. Когда я читаю художественную литературу для удовольствия, вдруг «включается редактор» и начинает выискивать стилевые огрехи, грамматические неточности. При этом никогда не буду писать негативный отзыв. Я очень много общаюсь с современными писателями и вижу, чего это стоит — написать книгу. Да, критика нужна и важна, и она должна быть конструктивной, но когда критику подменяют вкусовщина либо хвастовство редакторскими компетенциями, это очень плохо. Публично я не буду ругать книгу, просто промолчу — это коллегиально верная стратегия.
— Это очень здорово, ведь нередко можно встретить обратную позицию: некоторые критики именно на негативных отзывах «сделали себе имя». Перейдём к читательским практикам. Как бы Вы сформулировали, что такое «качественный читательский опыт»? Это измеримое или субъективное ощущение?
— В моём представлении это понятие опирается на «начитанность», когда количество прочитанного перерастает в качество. Читая много книг, мы учимся фильтровать интересное и неинтересное, отличать качественный текст от низкопробного, понимать стиль, язык, фактуру произведения. Учимся извлекать смыслы, анализируем свой опыт, знания, полученные сведения, и в конце концов понимаем, какие чувства мы испытываем и почему. Для этого нужно действительно много читать. Есть понятие «насмотренность», аналогично есть «начитанность». Её нужно тоже развивать, причём через чтение разнообразных книг — разных жанров, стилей, форматов. В результате должна сложиться панорама, объективная картина мира. Количество и разнообразие — вот два главных критерия.
— Наш проект «Точка чтения» как раз нацелен именно на это. Мы стремимся познакомить людей с разными жанрами, приблизить к ним, чтобы можно было немного выйти за пределы своих привычных книжных предпочтений и попробовать что-то новое.
— Вообще, сейчас понятие «чистый жанр» выходит из обихода, и мы чаще имеем дело с синтетическими — полижанровыми и кросс-жанровыми форматами произведений. Фантастика, магический реализм, фэнтези, эко-хоррор, ретеллинги, стэндап-проза — и всё это интегрировано, например, в какой-то серьёзный роман. Эталонный пример, блистательный образец — произведения одного из моих любимейших авторов Алексея Иванова. Он всегда говорит с читателем об очень серьёзных и актуальных проблемах и при этом увлекает его нарративом, лихо закрученным повествованием.
— Юлия Владимировна, как Вы относитесь к спискам для чтения, например «100 книг, которые нужно прочитать до 40 лет»? Есть ли смысл на них ориентироваться? И как в целом количество прочитанного коррелирует с качеством понимания?
— У всех разный темп чтения. Знаю немало тех, кто читает со скоростью 200 и даже более страниц в день. Они используют специальные закладки, стикеры, распределяют свои читательские эмоции по цветам, ведут цитатники. Для кого-то это будет казаться чем-то легковесным, несерьёзным, но я очень приветствую эти практики. Книжные блогеры тоже много читают, и это уже особый род чтения – профессиональное. Современные практики скорочтения предполагают также глубокое усвоение текста. Нельзя быть снобом и стыдить: «Ты много читаешь — значит, ничего не понял». У всех разная память.
У Патрика Зюскинда есть эссе «Литературная амнезия» — о том, что мы забываем очень много из прочитанного или читаем с потерей качества, так как информационный поток становится всё интенсивнее. Но Зюскинд писал это ещё в XX веке. Сейчас же многие современные люди приспособились к меняющимся условиям цифровой среды, осваивают практики скорочтения, качественно анализируют книги. Я вижу немало книжных блогеров, которые содержательно, глубоко, вдумчиво рассказывают о произведениях.
Сама читаю очень медленно: не более 50 страниц в день, иначе теряю мысль и интерес. Перед кем отчитываться о прочитанном? Главное — получать удовольствие, поэтому козырять списками и гнаться за количеством текстов не вижу смысла.
— Но чтобы получить удовольствие, нужно понять книгу. Как хорошо и правильно читать? Нужно ли конспектировать, спорить с автором? Или просто прочитал — и по ощущениям, по атмосфере понимаешь, как ты к ней относишься?
— Я очень долгое время читала с карандашом. И очень многие мои друзья, знакомые просили книги, чтобы читать с моими комментариями. Я даже запускала такой арт-проект: брала понравившуюся мне книгу, делала небольшие пометы и пускала в народ с просьбой тоже делать пометки на полях — маргиналии. Это было очень похоже на письменное обсуждение книги, которое происходит в книжном клубе. Такие диалоги на полях дают если не глубокое, то во всяком случае разностороннее понимание книги. Несколько таких томов с комментариями нескольких читателей дарила самим авторам — их это и радовало, и забавляло.
— А как Вы относитесь к перечитыванию книг? Новинок так много, что перечитывать кажется уже роскошью. В чём смысл возвращения к знакомому тексту?
— Приведу два примера. Одну книгу я хотела продать на «Авито», но стала бегло просматривать и поняла, что вижу нечто новое, извлекаю новые смыслы, эмоции. Сняла объявление о продаже, и книга осталась в моей домашней библиотеке. Второй пример связан с недавним перечитыванием романов Виктора Ремизова: через десять лет мои ощущения и впечатления поразительно изменились! Открылись новые детали и нюансы. Вот ради этого утончённого эстетического и психологического удовольствия, книжного аристократизма, и стоит перечитывать. И, по сути, это опыт наблюдения за самим собой, это опыт саморефлексии. Вот что такое перечитывание. И здесь мы опять возвращаемся к библиотерапии.
— Может ли чтение уже упомянутых «лёгких» жанров — детективов, любовных романов — быть полезным, обогащать опыт?
— У меня был период, когда я несколько недель на даче читала Дарью Донцову. Прочитала пять или шесть романов и поняла, что это не моя литература. Однако Донцова пишет психотерапевтическую прозу: сколько людей она вытащила из депрессии! Я с большим уважением отношусь к её творчеству.
О читателе, авторе, переводной литературе и современном контексте
— Есть фраза: «Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты». Книжные полки — это автопортрет читателя?
— Если это профессиональный филолог — портрет не получится. Если же это обычный читатель, который покупает книги по субъективному интересу, тогда уже можно говорить о портрете. А у меня сегодня одна книга, завтра другая. К примеру, за последнее время из прочитанного мне понравилась «Табия 32» Алексея Конакова, «Доска Дионисия» Алексея Смирнова фон Рауха, романы Александры Шалашовой, «Эйзен» Гузель Яхиной. Как они коррелируют? Никак. Это просто интересные и качественно написанные книги.
— Как Вы считаете, где проходит грань между властью автора, вложившего свой замысел, и властью читателя, который становится соавтором, додумывая и интерпретируя?
— В моей книге «Время библиоскопов» отдельная глава посвящена сложным, порой нездоровым отношениям писателей и читателей. Есть читатель-советчик, который учит писателя, как делать книгу. Есть читатель-экзекутор, бичующий выявленные им пороки текста. Есть читатель доброжелательный, лояльный. Писатели настороженно относятся к идее «читатель-соавтор». Любой писатель в глубине души хочет быть единоличным хозяином истории. Но бывает, что из произведения «вычитывают» то, что автор вроде бы не закладывал. У читателя свой опыт, кругозор, другие книги на орбите, и писатель понимает: «Я вроде бы не писал об этом, но как здорово сформулировал читатель! Какие обнаружил идеи, смыслы, аналогии!» — и готов признать, что подспудно так и думал. Вот это конструктивный диалог, соавторство на уровне приращения смыслов. Хорошая книга всегда больше своего автора.
— А как читателю-непрофессионалу понять, хороша ли книга? По каким критериям оценивать? И стоит ли вообще это делать?
— Профессиональные оценки обязан давать критик или книжный блогер (он сегодня выполняет функцию критика), а рядовой читатель совершенно не обязан ничего обосновывать. Иногда это чистое удовольствие — без анализа, без аргументации. «Докажи, что это хорошая книга!» — «Не хочу, мне просто понравилось её читать». Она повысила настроение, заставила о чём-то задуматься или помечтать. Читатель-профессионал — другое дело, это его работа. А обычный читатель никому ничего не обязан.
— Помнится, не так давно в своём книжном клубе, который я веду, мы обсуждали роман Джулиана Барнса «Попугай Флобера» и почти одновременно с этим в другом клубе разбирали роман Кати Качур «Жёлчный ангел». Произведения очень разные: у Барнса выверенный, красивый язык, ирония и постмодернистские приёмчики, которые очень усложняют понимание текста, а у Качур, напротив, динамика событий, понятный и простой язык. Книги очень разные, но обе вызвали большой интерес.
— А вот знаете, мне кажется, Барнс здесь не очень удачный пример, потому что это переводная литература. Ну как можно говорить «я наслаждаюсь стилем Барнса», если ты его читаешь не в подлиннике? Именно поэтому я осторожно отношусь к переводам и читаю мало переводной литературы. Но, конечно, как специалист вижу, хороший ли перевод, сохранён ли в нём язык первоисточника. Когда переводчик «причесал» исходный текст, то это уже другое произведение. Кстати, из недавних переводов мне очень понравились неовикторианские романы Элизабет Макнил — «Мастерская кукол» и «Цирк чудес». Весьма достойные переводы, я получила наслаждение.
— Поговорим о читательских привычках. Изменились ли они за последние 20–30 лет? Стали мы читать поверхностнее или просто иначе?
— Я выделю две тенденции. Во-первых, в последнее время стали очень популярны аудиокниги. Кто-то только слушает, кто-то читает в бумаге или электронке, а потом обращается к аудио. Появились профессиональные чтецы, практика любительского начитывания, ридинги — когда люди собираются и по очереди читают вслух. В библиотеке имени Некрасова по кругу читали рассказы из моей антологии «Читательский билет». У каждого чтеца своя манера, и это бесценный опыт, похожий на литургическую практику. Вспоминается идея философа Николая Фёдорова: читая давно написанные книги, мы поминаем их как ушедших из жизни людей.
Во-вторых, сейчас начался новый виток моды на бумажную книгу. В 2010-е говорили, что «электронка убьёт бумагу», но этого не случилось. Сейчас фиксируют рост продаж именно бумажных книг. Выходит много подарочных книг, иллюстрированных переизданий, книг с автографами, изданий декорированными обрезами... Появились даже трафареты, чтобы читатель сам мог кастомизировать обрез. Согласно известной пословице «Люди любят вещи», читатели хотят сделать книгу своей, уникальной, неповторимой. С этим связана и мода на красивые домашние библиотеки, на букшелфи (фото книжных полок). Это эстетизация чтения, и прежде всего она развита у поколения 15–30-летних. Мне это очень импонирует. Когда слышу, что сейчас молодёжь не читает, советую выйти из своей скорлупы и посмотреть вокруг. Сколько сейчас букблогеров, книжных клубов, литературных фестивалей! Всё это говорит о развитии книжной культуры в целом.
— А как вы думаете, о чём говорит популярность того или иного жанра литературы в контексте общества? Что сейчас пишут и читают больше всего?
— Популярен автофикшн — люди рефлексируют себя, хотят конвертировать свой опыт в художественное произведение. Кроме того, очень популярна мифология — и в нон-фикшне, и в художественной прозе. Мифология становится сюжетообразующим элементом. Почему? В тяжёлые, напряжённые времена люди ищут аллегорию, рамку, параллельную вселенную, чтобы поговорить о проблемах современности. Так было всегда. Когда общество переживает катаклизмы, на первый план выходит мифология.
— У меня будет, наверное, банальный вопрос, но всё же: зачем вообще читать современную литературу, ведь есть вечная классика?
— Читать современную литературу стоит хотя бы для того, чтобы лучше ориентироваться в окружающей действительности. Современные писатели во многом пишут на злобу дня, анализируют проблемы, которые их волнуют здесь и сейчас. Современная литература — это зеркало с одной стороны общества, а с другой стороны каждого из нас.
— Нужно ли массовому читателю оглядываться на литературные премии? Это компас или «игра для своих»?
— Я бы ответила утвердительно. Литературных премий много, появляются новые — например, премия имени Николая Рубакина, знаменитого книговеда и популяризатора чтения. Совсем уж плохую, явно недостойную книгу точно не наградят, потому что премиальный процесс коррелирует с маркетингом и продажами. Мне, например, нравится премия «Лицей» — она создала классный пул молодых авторов до 35 лет. Премия «Новые горизонты» расширяет представление о фантастике. Так что можно и нужно обращать внимание на премии, но не стоит делать это самоцелью — читать только из премиальных списков. Это обедняет читательский опыт.
— Про книжное блогерство мы уже вскользь говорили. Кого Вы лично читаете из блогеров?
— Я очень доверяю Екатерине Петровой, журналисту и обозревателю газеты «Реальное время». Читаю её замечательный канал в Телеграме «Булочки с маком». Она делает очень ёмкие и притом качественные, глубокие книжные обзоры. Ещё мне очень нравится видеоканал Полины Парс. У нее хорошо поставленная речь, нетривиальный выбор и аргументированный анализ литературы. Если возникает критика, то она неизменно объективна и доброжелательна. Это сразу вызывает уважение и доверие. А кому-то понравится совершенно другая манера, может быть, какая-то провокационная или игровая, и он выберет себе другого блогера как проводника в мир литературы.
Некоторые академические учёные презирают блогеров за якобы отсутствующие у них аналитические компетенции. Во-первых, этот тот самый снобизм и та самая ограниченность взглядов, о которых мы с вами как раз говорили. Во-вторых, сейчас немало блогеров с гуманитарным и даже профильным филологическим образованием. Ну а в-третьих, по-моему, блогер должен просто иметь качественный читательский опыт, который мы уже также обсудили, и должен уметь интересно рассказывать о книгах.
— Это особенно приятно слышать, учитывая то, что наш проект создаётся совместными усилиями большого числа книжных блогеров. Вернёмся немного к читателям. «Человек читающий» сегодня — это кто?
— Здесь возникает встречный вопрос: а что мы подразумеваем под чтением? Ведь сегодня оно включает широкий спектр практик. Когда мы читаем мессенджеры — мы тоже homo legens, человек читающий. И «скроллинг» от слова «свиток» — мы скролим электронный текст как древний свиток.
Обычно мы сужаем понятие до чтения художественной литературы, досугового, гедонистического, «для души». Я же делю чтение на три вида: досуговое, профессиональное, обиходное. К последнему относятся, в частности, тексты в мессенджерах и соцсетях. Понятно, что прежде всего художественная литература учит нас мыслить, размышлять, анализировать, обогащает наш жизненный опыт, расширяет эмоциональную сферу и в конце концов оздоравливает нас психологически. Есть расхожее изречение: «Те, кто читает книги, всегда будут властвовать над теми, кто смотрит телевизор». Но, с другой стороны, спокойно отношусь к тому, что человек мало читает, так как не испытываю потребности кого-то поучать и критиковать.
О популяризации и живом опыте чтения
— Как популяризировать чтение сегодня и стоит ли это делать? Работают ли старые методы или нужны новые инструменты?
— Я решила популяризировать чтение через обращение к текстам прошлого — реанимировать забытые произведения, рассказывать об ушедших читательских и околочитательских практиках, возвращать на литературную орбиту авторов XIX века. Наш советский литературный канон был силён, но имел изъян — жёсткое деление литературы на высокую и низкую. Второе, конечно, популяризация чтения через читательские клубы, ридинги, литературные вечера. Например, Ваш замечательный «Читающий Чиж» — это же прекрасно, когда немногочисленная, но крайне заинтересованная группа обсуждает «Илиаду» Гомера. Вот это и есть популяризация: камерная, непринуждённая, без догм и давления.
— Спасибо, мне очень приятно это слышать. Обсуждение великих и сложных книг для участников клуба становится по-настоящему живым опытом. Вот и «Точка чтения» тоже по-своему приобщает к этому. А что для Вас значит «чтение как живой опыт»?
— Здесь для меня на первый план выходят динамика, изменчивость и гибкость. Чтение — вечно меняющийся процесс: одну и ту же книгу мы читаем в разное время по-разному, испытываем разный спектр эмоций. Обратная реакция — фидбэк, который мы транслируем писателю или своим друзьям. Какая-то книга побуждает написать письмо автору или пойти на презентацию, какая-то — обсудить в клубе, а какая-то располагает к тишине и созерцанию. Живой опыт чтения — это мы сами вначале наедине с книгой, а затем в общении с другими читателями. Ещё один важный момент — конвертация читательского опыта в жизненный. Осознанно или неосознанно, но мы воспроизводим литературные сюжеты в реальности, будь то просто цитаты или значимые поступки.
— Есть ли у Вас какие-то необычные советы для улучшения процесса чтения?
— Я бы рекомендовала создать максимально комфортные условия для чтения, чтобы оно доставляло удовольствие. Для кого-то это прежде всего удобная поза и уютный свет, для кого-то — красивые книжные аксессуары. Всё это создаёт определённую эстетику и настроение. И это именно то, что мы называем «ламповое» или «камерное чтение», и оно, конечно же, стимулирует читать, повышает качество чтения и даёт ещё больше удовольствия.
— Если в начале разговора я воспринимала чтение как науку, то теперь понимаю, что чтение — это искусство…
— Да, когда мы говорим о прикладных практиках вроде скорочтения — это скорее мастерство. Но чтение действительно может быть искусством наряду с писательством. Самое привлекательное и чарующее здесь то, что это искусство доступно каждому. Достаточно лишь взглянуть на него как на живой опыт общения с книгой и соответственно настроить свою читательскую оптику.
— Спасибо за беседу, я получила настоящее наслаждение от нашего разговора и путешествия в мир чтения!
Беседовала Наталья Чиж