Тема: «невидимость близкого — когда тебя не замечают, не потому что злой, а потому что незачем»
Андрей пришёл домой в половину десятого и сразу прошёл на кухню.
— О, борщ? — он приподнял крышку кастрюли, понюхал. — Вкусно пахнет. Ты сегодня молодец.
Наташа стояла у раковины и мыла чашки. Она ничего не ответила.
— Устала? — Андрей уже открывал холодильник. — Слушай, а хлеб есть? Я что-то проголодался, на работе вообще некогда было поесть. Совещание за совещанием.
— Хлеб в хлебнице, — сказала Наташа. — Где всегда.
Он нашёл, отрезал кусок, налил борщ. Сел, пролистал что-то в телефоне. Потом поднял глаза.
— Ты чего молчишь?
— Я не молчу. Я разговариваю.
— Ну, как день прошёл?
— Нормально.
Андрей пожал плечами и вернулся к телефону.
Наташа вытерла руки полотенцем, повесила его на крючок и вышла из кухни.
Это был обычный вечер. Таких вечеров за двенадцать лет было несколько тысяч.
Через неделю Наташина мама сломала руку. Не серьёзно — лучевая кость, гипс на шесть недель, но мама жила одна в соседнем городе, и Наташа сказала Андрею за завтраком:
— Я хочу поехать к маме. На выходные. Или, может, на неделю, пока ей не полегчает.
— На неделю? — Андрей оторвался от кофе. — А Димка как же?
— Димке четырнадцать. Он не пропадёт.
— Ну да, но... — Андрей помолчал. — Там же у меня в пятницу корпоратив. Ты знаешь, что я не люблю такие вещи. Я рассчитывал, что ты со мной поедешь.
— Я знаю, что ты не любишь.
— Ну так.
Наташа поставила чашку в раковину.
— Я поеду в субботу утром.
Андрей не возражал. Он, в общем, не возражал никогда. Он просто всегда немного удивлялся, когда жизнь шла не по его ожиданиям.
Наташа вернулась через десять дней, не через неделю.
Андрей встретил её в прихожей — живой, немного растрёпанный, явно обрадованный.
— О, наконец-то! Я тут чуть не одичал. Димка вообще дома не ночевал два раза, я даже не знал, что делать.
— Он у Серёжи был, я знала.
— А, ну ладно. — Андрей взял у неё сумку. — Есть хочешь? Я тут пельмени сварил.
— Нет, спасибо.
Она прошла в спальню. Открыла шкаф, начала раскладывать вещи.
Андрей встал в дверях.
— Как там мама?
— Лучше. Уже сама справляется.
— Хорошо. — Он помолчал. — Слушай, тут Колесниковы зовут нас на дачу в следующую субботу. Я сказал, что, наверное, приедем.
Наташа остановилась. Она держала в руках свитер и просто стояла.
— Ты сказал «наверное приедем»?
— Ну да. Они давно зовут, неудобно отказывать.
— Ты меня спросил?
— Ну, я знаю, что ты к Колесниковым нормально относишься.
— Андрей, — она положила свитер на полку. — Я только вернулась домой.
— Ну и что? Это на следующей неделе, не сейчас.
— Ты меня не спросил.
— Наташ, ты из-за чего? Я же не сказал точно, я сказал «наверное»...
— Ладно.
Она закрыла шкаф и пошла в ванную.
Андрей постоял ещё немного и ушёл смотреть телевизор. Он думал, что она просто устала с дороги. С устатку люди часто раздражаются по мелочам.
В пятницу они ужинали вдвоём — Димка был у репетитора.
Наташа разогрела курицу, нарезала салат. Андрей открыл вино, сказал, что хороший был день, что наконец закрыли один долгий проект. Он рассказывал подробно, с деталями — кто что сказал, как директор пожал руку, как потом все пошли в кафе.
Наташа слушала, ела, иногда кивала.
— Ты чего такая тихая? — спросил он наконец.
— Я слушаю.
— Слушаешь, но не слышишь. Я же вижу.
Наташа отложила вилку.
— Андрей, скажи мне: какого числа у моей мамы день рождения?
Он моргнул.
— Ну... в марте, кажется?
— В октябре. Двенадцатого. Мы женаты двенадцать лет.
— Наташ, ну я никогда не запоминаю даты, ты же знаешь...
— А как зовут мою подругу? Ту, с которой я каждую среду хожу на йогу?
Андрей открыл рот и закрыл.
— Лена? — неуверенно сказал он.
— Оля. Её зовут Оля. Мы дружим восемь лет.
— Слушай, ну это же несправедливо — устраивать экзамен...
— А где я работаю?
— В школе. Учитель... — он помедлил. — Литературы.
— Русского языка. Я никогда не вела литературу. Никогда, Андрей.
Он поставил бокал на стол.
— Ты к чему это всё?
— Ни к чему. Просто хочу понять, что ты про меня знаешь.
— Я про тебя всё знаю! — в его голосе появилось раздражение. — Я знаю, что тебе нравится, я знаю, что ты любишь, что тебя злит...
— Что меня злит?
— Ну... когда в раковине посуда стоит.
Наташа посмотрела на него долго и ровно.
— Это не злит. Это просто неприятно. Меня злит другое.
— Что?
Она взяла свой бокал, сделала глоток.
— Когда я три месяца назад сказала тебе, что хочу поменять работу — ты помнишь, что ответил?
— Что... ну, что это рискованно, наверное?
— Ты сказал: «Наташ, у нас ипотека». И переключил канал.
— Ну, у нас действительно ипотека!
— Я не про ипотеку. Я про то, что ты переключил канал.
Андрей встал, прошёлся к окну.
— Слушай, я не понимаю, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы я за тебя решал? Или чтобы не решал? Я ипотеку плачу, я зарабатываю нормально, я дома, я не гуляю, не пью...
— Я знаю.
— Тогда что не так?
Наташа поднялась и начала убирать тарелки.
— Ты знаешь, что меня больше всего удивило у мамы?
— Что?
— Она живёт одна уже семь лет. После папы. И она каждое утро варит себе нормальный кофе. Не растворимый — зерновой, в турке. Она надевает красивый халат. Выходит на балкон. Сидит там двадцать минут с книжкой, пока кофе горячий.
Андрей не понял, к чему это.
— Ну и хорошо. Приятная привычка.
— Я спросила: зачем ты так, мама, для кого? Она посмотрела на меня странно и говорит: «Для себя, Наташа. Как это — для кого?»
В кухне стало тихо. Только холодильник гудел.
— Я не помню, — сказала Наташа, — когда последний раз делала что-то для себя. Не для тебя, не для Димки, не для мамы. Для себя.
— Ну так сделай! Кто мешает?
— Никто не мешает. В этом и дело.
Она домыла тарелки, вытерла руки.
— Ты хороший человек, Андрей. Ты правда хороший. Ты не делал мне ничего плохого. Ты просто... не делал мне ничего.
Он стоял у окна и смотрел на неё с таким видом, как будто она говорила на непонятном языке.
— Я не понимаю.
— Я знаю, — сказала она. — Поэтому и страшно.
Через месяц Наташа нашла квартиру. Небольшую, на другом конце города, с балконом на восток.
Она не устраивала сцен. Не плакала. Просто однажды вечером сказала Димке, что они с папой будут жить отдельно, и что это не его вина, и что всё будет хорошо.
Димка кивнул и спросил, можно ли ему остаться у Серёжи в пятницу.
Андрей помогал грузить коробки. Он нёс их аккуратно, ставил у двери, молчал. Перед последним рейсом сказал:
— Я всё-таки не понимаю, что я сделал не так.
Наташа застегнула молнию на сумке.
— Я знаю, Андрей.
Больше они к этому не возвращались.
Каждое утро теперь Наташа варит кофе в турке. Зерновой, немного горький. Выходит на балкон. Смотрит, как встаёт солнце.
Это занимает двадцать минут.
Андрей, наверное, до сих пор думает, что она просто устала. Что у всех бывают такие периоды. Что он, в общем-то, ни при чём.
Он хороший муж.
Был.