Квартира пахла не так, как роддом. Там было чисто и холодно, казённо – хлорка, крахмал, чужие люди. А здесь – супом, старым диваном и мамиными духами. В прихожей было тесновато: вешалка с пальто, полка с обувью, зеркало в деревянной раме, которое чуть мутнело по краям. На полу – тёмный линолеум в мелкий ромб.
Папа нёс пакеты и всё время оглядывался.
– Осторожно.
– Всё нормально, – тихо ответила мама.
– Просто… теперь нас трое.
Он сам будто не сразу понял, что сказал. Поставил пакеты. Замолчал. Посмотрел.
Меня положили в кроватку. Она стояла у стены, между окном и шкафом. Через тюлевую занавеску падал рассеянный июльский свет – не яркий, мягкий, чуть желтоватый. Потолок был белый, с едва заметной трещиной наискосок. Я открыла глаза, посмотрела на потолок и решила, что это уже что-то знакомое.
– Ты смотри, – сказал папа, заглядывая в кроватку. – Не плачет.
– А чего ей плакать? – ответила мама из кухни. – Сытая, сухая.
– А вдруг она испугалась?
– Чего?
– Ну… нового места.
Мама подошла, поправила одеяло.
– Она месяц в роддоме была. Для неё это место тоже новое.
Папа наклонился ко мне.
– Ну что, Маша, – сказал он серьёзно. – Добро пожаловать.
Я моргнула. Он усмехнулся.
– Всё поняла, – сказал он маме. – Точно моя дочь.
Имя выбирали вечером, когда я уже спала. На кухне горела лампа над столом – та, с абажуром из жёлтого стекла. Снаружи было уже темно, и здесь, внутри, уже наступил свой маленький вечер.
– Мне нравится Кристина.
– Кристина красивое, – согласился папа. – Но я хочу простое. Чтобы своё.
– Ну и какое?
– Маша.
Мама немного помолчала.
– Маша...
Попробовала на слух.
– Маша, – повторила увереннее.
– Ну?
– Да, – сказала она. – Маша.
Так я стала Машей. Меня об этом не спрашивали, но я была не против.
Первые недели я почти не помню. Говорят, я только ела, спала и, ну, вы понимаете. Мама кормила меня ночью. В комнате горел только ночник на тумбочке – маленький, с матовым плафоном, давал оранжевый круг света, не больше. За окном была тихая улица. Иногда проезжала машина, и тень от её фар медленно проходила по потолку. Папа вставал, садился рядом и смотрел.
– Иди спать, – говорила мама.
– Не хочу.
– Ты устал.
– Я хочу смотреть.
Он сидел и смотрел, как я ем. Как морщу нос. Как засыпаю у мамы на руках.
– Всё-таки она на тебя похожа, – сказал он однажды.
– Все по-разному говорят.
– Нет, я серьёзно. Ты в детстве такая же была?
– Не помню, – улыбнулась мама. – Мне было месяц.
– Ну а всё равно.
Он помолчал.
– Я её люблю, – сказал он тихо. – Даже странно.
– Что странно?
– Что можно так любить. А она даже не знает.
Мама посмотрела на меня, потом на него.
– Знает, – сказала она. – Она чувствует.
Я спала. И правда чувствовала.
К концу второго месяца я начала замечать, что мир больше, чем просто тёплое место и еда. Я стала бодрствовать. Сначала по пять минут. Потом по десять. А к третьему месяцу – уже по полчаса.
– Смотри, – сказал папа. – Глаза открыла.
– Она уже неделю как открывает.
– А я всё равно смотрю.
Он взял меня на руки и посадил к себе на колени.
– Ну, – сказал он. – Рассказывать, что ли?
– Рассказывай, – усмехнулась мама.
– Это наш разговор, – обиделся он. – Ты не подслушивай.
Мама ушла на кухню. За стеной у соседей негромко работал телевизор. В форточку тянуло тёплым августом – тополем, пылью, разогретым асфальтом. Папа наклонился ко мне.
– Значит так, – сказал он шёпотом. – Мир большой. Тут много всего. Но ты не бойся, я рядом.
Я смотрела на него.
– Поняла? – спросил он. Я не ответила.
– Поняла, – сказал он сам за себя. – Умная.
Больше всего я любила, когда со мной говорили. Не важно, о чём. Папа рассказывал, как работает радиоприёмник, телевизор. Мама пела что-то тихое, пока гладила. Я лежала и слушала.
– Ты только посмотри, – сказала мама однажды папе. – Она слушает.
– А чего ей не слушать?
– Нет, серьёзно. Она голову поворачивает.
Папа подошёл и позвал:
– Маша.
Я повернула голову.
– О, – сказал он. – Работает.
– Она не механизм, – вздохнула мама.
– Я в хорошем смысле.
Папа усадил меня к себе на колени и поставил перед нами магнитофон.
Большой, кассетный, а две большие колонки стояли по бокам. На передней панели – столбик зелёных огонёчков.
– Маш, давайте расскажу тебе, как работает магнитофон, – начал он.
– Это не интересно, – сказала мама из кухни.
– А ты не слушай.
Он продолжил рассказывать. Я слушала. Мне было очень интересно.
– Маш, – сказал он серьёзно. – Скажи что-нибудь.
Я сказала. Что-то вроде «ммм» и «эээ». Потом немного поплакала.
– Отлично, – кивнул папа. – Записываю.
Он нажал кнопку.
– Смотри, – сказал он. – Огонёчки прыгают. Видишь? Огонёчки прыгают, записывают тебя.
Я уставилась на огонёчки.
– Видит, – сообщил он маме куда-то в сторону кухни. – И говорит уже.
– Что она говорит? – донеслось оттуда.
– Ну… всякое.
Ещё я любила, чтобы от меня не отходили. Если мама выходила из комнаты, я начинала ныть. Сначала тихо, потом громче.
– Она опять, – вздыхал папа.
– Подойди к ней, – кричала мама из коридора.
– А что я ей скажу?
– Скажи, что я скоро вернусь.
Папа подходил к кроватке.
– Мама скоро вернётся, – говорил он. Я продолжала ныть.
– Честно, – добавлял он. – Она за хлебом.
Я замолкала на секунду, проверяла – врёт или нет. Потом снова начинала.
– Она не верит, – крикнул папа.
– Потому что ты врёшь, – ответила мама. – Я не за хлебом, я в туалет.
– А, ну да.
Папа вздохнул и взял меня на руки.
– Ладно, – сказал он. – Пойдём встречать.
Мы вышли в коридор. Там было темнее – единственное окошко выходило во двор-колодец, и свет почти не доходил. Пахло старым деревом и немного сапожным кремом. Я сразу успокоилась.
– Манипулятор, – сказал папа.
– В кого бы это? – усмехнулась мама, выходя из туалета.
– Не знаю, – сказал папа. – В тебя, наверное.
Мама забрала меня. Я уткнулась ей в плечо и закрыла глаза. Всё. Теперь можно спать.
А ещё я очень любила купаться.
Ванная была маленькая – белый кафель, немного пожелтевший у краёв, полочка с флаконами, зеркало над раковиной, которое всегда запотевало. Мама наполняла ванночку тёплой водой, добавляла ромашку, и я замирала ещё до того, как меня опускали.
– Ну что, – говорила мама. – Поплыли?
Она медленно опускала меня в воду. Сначала ноги. Потом живот. Потом плечи. Я выдыхала и расслаблялась.
– Смотри, – говорила мама папе. – Она улыбается.
– Это не улыбка, это газы, – шутил он.
– Нет, это улыбка.
Он подходил, смотрел.
– Ладно, – соглашался он. – Может, и улыбка.
Я лежала в воде и смотрела на лампочку. Она мигала. Я решила, что это она мне подмигивает.
– Ты была такая же? – спросил папа.
– Какая?
– Любила воду?
– Не помню, – сказала мама. – Но мама говорила, что я боялась.
– Значит, не в тебя.
– Значит, в тебя, – улыбнулась мама.
Папа гордо кивнул.
– В меня, – сказал он. – Я всегда любил воду.
– Ты боишься мыть голову, – напомнила мама.
– Это другое.
Я слушала их и смеялась – без звука, только глазами.
Вода была тёплая. Мама была рядом. Папа был рядом. Я ещё не умела говорить. Но уже тогда точно знала одно: мне нужно, чтобы рядом кто-то был.
Оригинал. Мамин почерк. Мамины слова:
Итак, теперь я дома. Слава Богу, придумали мне имя и назвали всё-таки Маша. (Но это очень красивое имя!)
Первый и половина второго месяца я только и знала, что есть, спать и сикать. Но уже к концу второго, на третьем месяце, я стала больше бодрствовать и играть.
Я очень любила, когда со мной разговаривают и играют. И ещё любила, чтобы от меня не отходили. Если же отходили – я тут же начинала ныть.
А ещё я очень любила купаться.