The Firestarters. Tribute to a Rose
Your Daring and Vigilant You
Поделись улыбкой не своей
«Даже протянутая тебе из темноты рука должна быть своею собственной рукой».
Этот красивый афоризм, приписываемый неким буддийским «неизвестным отцам», прекрасен в качестве литературного декоративного элемента, чем и объясняется присутствие в наших текстах изысканной азиатчины, как бы взятой нами «на поносить»
Потому что «на совсем» принять мудрость Юго-Восточной Азии и Индостана приверженцу «прикладной философии интуитивизма» не получится.
«Их» понятие экзистенциального страдания, пути преодоления и, главное, смысла избавления от страданий через достижение нирваны в виде полной аннигиляции собственной личности, кажутся бытовым мыслителям «европеоидного типа» чем-то крайне неубедительным и «диверсионным»* с точки зрения обеспечения личной мировоззренческой безопасности (впрочем, как и следование Дао на пути «из ниоткуда в никуда» человеком, прекрасно управляющимся за обеденном столом с огромным количеством картофельного пюре с котлетами под тугой пупырышистый огурчик, но недавно отравившимся небольшим количеством съеденного за раз манго).
«Свидетельская» повесть «Поджигатели роз» также ведет с читателем и доверительную беседу о теоретических основах личных стратегий, имеющих целью последовательное ограничение номенклатуры и величины страданий человеков определенной психолингвистической группы и выводу из личного «оборота» тех из них, что являются совершенно необязательными, ненужными и целиком зависящими от нас, хотя кажется, что дело обстоит совсем наоборот.
Мы неоднократно высказывались в том смысле, что при необходимости «услышать» мнение «коллективного» Востока обращаемся к наследию Виктора Олеговича Пелевина с просьбой споспешествовать нам в этом деле с незримых удалённых позиций; если же у классика нет подходящей цитаты по случаю – выдумываем её, полагаясь на то, что и самопальный «закос» получится близким к духу оригинала.
Как говорит блистательный профессор Евстафьев: «Я поражаюсь, как наши замечательные повара могут из чуждого нам «чикен кари» сделать вкусную рисовую кашу с курицей и острой подливой».
Совершенно «по-пелевински», добавим мы.
Виктор Олегович нам непреходяще важен, в том числе, и как универсальный «интер-коннектор» и «редуктор» восточных понятий, успешно притворяющийся писателем феномен преобразования смыслов, или даже «сервопривод», приводящий в движение современный нам механизм «перетока психической мощности» между западным, русским и восточным.
Через его «оптику» мы можем смело смотреть на Восток, не щурясь при этом от избыточных специй и заморских смысловых ароматов, которыми так щедро приправлены восточные слова, часто застилающие наше «зеркало души» своей мелко дисперсной взвесью инородных тел.
Восток нам непонятен прежде всего потому, что у местных не принято говорить о себе иностранцам-«гора» всё как есть. Вместо этого они предпочитают неспешно рассказывать о том, чего не может быть на самом деле. Сообщённое же иноземцу более всего напоминает то, чём и является: «экспортным» вариантом знания с «усечёнными функциями»; здесь мы усматриваем попытку накинуть тонкую («Восток – дело тонкое») «маскировочную сеть», причём, сразу и на себя, и на нас всех, чтобы чужаки не могли навредить.
Наивно, но чарующе красиво.
Потому что не смогло отогнать португальские корабли от берегов Японии, упредить «опиумные войны», массовую гибель индийцев и трансформацию их кастовой системы из условной в абсолютную.
Многие «восточные» конструкции пленительны, и, пожалуй, правильным способом борьбы с искушением использовать их является поддаться-таки зову литературного соблазна, пусть и двигаясь потом осторожно, так чтобы не наступать на валежник или что там ещё есть вместо подлеска в бамбуковых зарослях Тёмного леса, не издавать резких звуков и совсем уж сразу не привлекать к себе внимания.
Ну а самой очаровательной «восточной» философской концепцией для нас несомненно является даосский взгляд на понятие «чисто-конкретного кабальеро-интеллигента»:
«Благородный муж» (цзюнь-цзы) – символ конфуцианской традиции, точка устремления каждого служивого чиновника и достойного члена китайского общества.
На страницах «Поджигателей роз» данная концепция реализуется главным образом через свидетельствование, а также строгое воздержание от поучений, морализаторства, и, самое главное – от неизбирательного советования, непрошенного и беспощадного.
Благородному мужу не свойственно раздавать советы бесплатно, ибо он не ищет дешёвой благодарности людей, отдавая вместо этого предпочтение выражениям признательности в денежной форме, соответствующим его представлениям, с какой именно суммы дельному человеку только и возможно подписываться за экспертный базар.
И, конечно, Благородный муж хватко и крепко держит своё слово и дело в натруженных руках.
В последнем эпизоде «Поджигателей» анонсировалась тема следующего свидетельства.
Всё так и будет.
Данная же статья – не полноценный эпизод; это интерлюдия**, снабжённая аудио-иллюстрацией, своеобразный «фильм о фильме», который, впрочем, показывают в середине сериала, а не после его завершения.
Напомним, что именно слова поэта @Денис Андреев:
Я хочу чтоб стихи мои были злы
Как кураре, словно цикуты яд,
Что ни буква - шрам, ни строфа - узлы,
Что на вас глядят
заставили изменить первоначальный замысел рассказа с описанием нашей работы по заказанному переводу стихотворения на английский.
Inter alia, мы ведем «интернационализированную версию» Telegram-канала клиента.
Один из его подписчиков, питерский поэт, опубликовал там своё произведение, задорное такое, с матюжком, которое получило у нас Working Title«Гневное прощание девы Северо-Запада со своим романтическим чувством к рыбаку-нахлыстовику».
Наша английская версия стихотворения была выполнена в стилистике доброго английского «лимерика» (ближайший русский аналог – «скабрёзные частушки»), и является совершенно самостоятельным произведением, со своей размерностью, ритмом и мелодикой, однако, мы полагаем, что наш продукт очень даже неплохо передаёт общую направленность и нюансированность оригинала.
– Это что, уже ИИ так переводит?
– Нет, это наши переводчики.
– Снимаю шляпу. Нужно очень хорошо знать язык и разбираться в деталях. Еще и в рифму так всё.
Этих слов в комментариях было совсем недостаточно, чтобы заставить нас задуматься о написании «Поджигателей роз», а вот под «злые» стихи Дениса мы начали сразу же «разворачиваться в боевые порядки», под ритмичную призывную барабанную дробь его стихотворных строк.
Место поэта в жизни людей – впереди на лихой музе, в «командирском седле», главное, чтобы «командир» был «фартовый», дерзкий и чёткий.
Благородный муж.
Озвучить аудиоверсию мы «коварно» поручили моему клону в PlayHT.
По заявке в комментариях лицам, интересующимся процессом и результатом данного «перевода», будет предоставлена рабочая таблица с оригиналом, нашей адаптацией на английский и её обратным переводом на русский.
*diversion (англ.) – отвлечение внимания
**интерлюдия – короткое музыкальное построение, вставленное между частями в музыкальном произведении.
Ответные действия недолюбленной справедливости
Из достоверных источников известно, что масштаб личности определяется величиной решаемых данной личностью задач.
Мы оттолкнёмся от этого смелого суждения, перенесём «толчковую ногу» на твердь абсолютного авторитета, оттолкнёмся ещё раз и только потом уйдём в затяжной прыжок в глубину вопроса о значимости знания языков для перевода поэзии:
«Нравственность человека видна в его отношении к слову» (Лев Николаевич Толстой).
Нашей «Теории 5-процентной справедливости» также официально не существует ровно в том смысле, в котором не существует и теории «Тёмного леса», как поля смыслового взаимодействия.
Mr. Bossman – максимально авторитетный человек в части практики управления – как-то многозначительно бросил мне лет 25 назад, застав за чтением учебника по MBA: «Оставь это дело. Ты закончил классический университет и создал бизнес – незачем теперь поступать в “техникум”. Только 5% людей способны руководить. Остальных учить этому бесполезно».
Тренер по рукопашному бою был не менее категоричен перед «строем»: «Только из 5% мужчин получаются настоящие бойцы, все остальные - «мухобои». Ничего толкового из вас не выйдет, мамкины вы пирожочки».
«Только у 5% процентов людей руки растут не из ануса»; «лишь 5% устойчивы к попыткам внешнего манипулирования»; «5% человеческой популяции обладают аналитическим складом ума» – бесчисленное количество раз при мне называли эту цифру лучшие профессионалы разных дел.
Естественно, не более 5% из некогда поступивших со мной на элитный переводческий факультет остались в профессии на всю жизнь, достигнув всего, чего хотели при условии, что не свели крепкую дружбу с алкоголем, так и не заметив, когда же всё-таки был подписан обязывающий договор пожизненного владения с полным отчуждением всех прав.
Еще из советского «телевизора» я услышал прекрасные напутственные слова: «Лишь правильно выбранная профессия обеспечит тебе удовлетворение от труда и достойный уровень материального благополучия».
Если ты любишь свое дело, временное безденежье, необходимость работать «задёшево» либо начинать всё заново в виду катастрофических перемен, огромные объёмы работ и сложность задач будут всего лишь утомлять тебя физически, но не приведут к вспышкам гнева, тихой или яростной истерике и прочим формам острого, часто – показного, переживания несправедливости.
Человеку, у которого «любовь» со своей работой, всегда интересно со своим делом и с самим собой в этом деле.
А потом, как говорит китайская пословица:
«Дождь не может идти вечно; человек не может быть всегда бедным».
Мы лишь добавим: при условии принятия и правильного понимания «закона 5% справедливости» для воспылания любви к ней.
Недолюбленный (родителями или субъективно понимаемой «справедливостью») в детстве ребёнок – неиссякаемый источник разрушительного страдания в зрелости и старости, своего и чужого.
Его бы кому долюбить, а ещё лучше – «перелюбить заново». Да где же ту любовь взять, если при укоренившемся ощущении себя как «осаждённой крепости» или непрекращающейся личной мести жизни «за то, что она со мной сделала», «недолюбенный» оттолкнет какое-то количество врагов и не пустит в душу никого из друзей, способных «вылюбить» его из холода, растопить скукожившуюся до размера маленькой льдинки чистую душу повзрослевшего ребёнка.
Беду эту можно отчасти поправить должным выбором профессиональной деятельности.
Неправильный выбор профессии – вызов изначально установленному порядку.
Люди в высшей степени справедливости рождены психофизически неравными.
Равенство людей присутствует в даровании им жизни, свободы воли и несвободы смерти.
Во всём остальном профессор Савельев говорит приблизительно следующее, важное нам для понимания справедливости «по жизни»:
Вид Homo sapiens sapiensнаходится в процессе постоянной эволюции на уровне индивидуального физического устройства мозга. Люди делятся на десятки «психических рас» в виду вышеизложенного. Вы не понимаете других, вас не понимают окружающие, вы не способны освоить определенные навыки и профессии, потому что устройство ваших участков мозга своеобразно отличается от соответствующего строения у других людей.
В рамках нашей теории справедливость мироустройства заключается в том, что каждый человек входит в какие-нибудь «свои» 5%. Оказавшись в них, он будет умел, талантлив и счастлив.
Для перевода поэзии требуется условно «абсолютное» и специфическое знание родного и целевого языков.
А не то, что многие о себе думают в этом смысле.
Дипломы филологов, «оксфордские» сертификаты, научные степени по лингвистике подтверждают лишь факт успешного прохождения «зачёта» по «кандидатскому минимуму» – «кандидата на профессиональное применение языка».
Иметь такие документальные подтверждения само по себе не вредно, но они означают всего лишь «официальную аккредитацию» при лингвистике.
Вместе с тем, их наличие может привести к развитию у «одипломленного» ложной значительности, и, как следствие, – к ответным действиям со стороны справедливости при столкновении с высокими мастерами своего дела.
Однажды Mr. Genius принёс выполненный им перевод в редакцию некоего журнала.
– Что вы здесь напереводили? – возмутился редактор-«сертификатоносец». – В исходном тексте же было вот так и так: нужно перевести так и этак.
– Простите, но так по-английски не говорят. То, что вы сказали, будет понято так-то или не понято вовсе.
– Что вы себе позволяете?! У меня, между прочим, кандидатская степень по английской филологии!
– Да, я понял, что по средневековой фонетике. У вас еще «эль» мягкая.
Непосредственную опасность для переводчика представляют исключительно филологические лица, которые долго учились, получили регалии, но так и не оказались способными понять, что несправедливо претендуют на вхождение в «не свои» 5%.
Благородный муж обязан чётко осознавать пределы своих возможностей «перед лицом» внутреннего морального «гирокомпаса».
Пример должного знания языка, необходимого не только для перевода поэзии, но и вообще для того, чтобы руководствоваться нравственным отношением к слову, можно извлечь из рассказа Михаила Соколова.
Г-н Соколов, отлично владеющий английским, с переводчиком, каждый из своего города, Питера и Москвы соответственно, выезжали на поезде, встречались на вокзале станции Бологое и часами спорили о том, как правильно передать пяток основополагающих терминов для перевода весьма нюансированного и сложного исследования на русский язык.
Два профессионала своего дела высшей пробы вели долгие и напряжённые дискуссии с тем, чтобы сделать действительно понятными слова чужого языка и… всё равно так и остались не до конца удовлетворёнными результатом приложения своих усилий.
Так и должно (было) быть.
Квалифицированный уровень владения языками нужен в качестве «первой разгонной ступени» Третьего Ч-Рабиндраната. Но для того, чтобы после выхода на орбиту «земного» при переводе поэтических форм оторваться и придать своему движению 2-ю «космически-поэтическую» скорость, требуется ещё и «маршевая ступень».
Следующий эпизод «Поджигателей Роз» – о «чувстве языковой интуиции».
Внутреннее чувство внешнего порядка
Мы не отдаём себе отчёта в том, о сколь многом мы не задумываемся, непрерывно совершая множество действий, согласованных нашим физическим естеством с самим собой без всякого на то нашего осознанного участия.
Впрочем, случается иногда и нечаянно вздрогнуть, внезапно осознав, что наши организм и мозг относятся к нам так же, как и любимые коты, которые в общем-то не сомневаются, кто кому принадлежит, снисходительно позволяя нам тешить себя любыми иллюзиями на этот счёт.
Человек бессознательно принимает автоматику быстродействия собственных биологических механизмов, как нечто само собой разумеющееся и надёжное в степени, в которой всё это дело не заслуживает даже и мысли о том, что самоочевидное может обстоять как-то иначе.
Либо же вообще способно в один миг «сломаться», несчастно, до срока, угодив под «скорый поезд», на котором под охраной караульной команды «агентов случая», несущих свою суровую службу под бдительным присмотром «экспедиторов судьбы» (всегда в кожаных тужурках и крайне задумчивого вида), развозятся по путям сообщения жизни всякие непознанные закономерности в защищенных ёмкостях, теоретически способных оградить их от внешнего вмешательства посторонних человеку сил.
Выпадет такая случайность в своей транспортной упаковке с платформы подвижного состава, ударится о землю, вынется через образовавшуюся брешь и – здравствуй, о, дивный новый мир.
Автоматика проприоцепции* – «шестого чувства» – освобождает нас от необходимости ежесекундного контроля мышечной деятельности, высвобождая психобиологический ресурс для концентрированной человеческой работы, для выполнения которой её субъекту иногда край как надо забраться в Тёмный лес, да поглубже, и там уже преследовать своими альтер- и ультра-способностями (само)поставленные задачи «под объективами» Волков Шелленберга, откровенно развлекающихся, наблюдая за исполняемым нами там «косолапым балетом» через свои мерцающие недобрым окуляры.
Третий Ч-Рабиндранат – «чувство языковой интуиции» действует аналогичным образом при создании и переводе поэтических форм.
Формальное определение языковой интуиции совершенно невозможно воспринимать сколько-нибудь серьёзно, как и, например, попытки «девственного» трезвенника описать поведение изрядно пьянствующего лица, систематически пребывающего «на кочерге»:
«Умение чувствовать язык, его явления, понимать его взаимосвязанную иерархическую структуру и предвосхищать, угадывая интуитивно новые, до этого неизвестные индивидууму, языковые явления, неологизмы и т.д.».
Всё это напоминает слова знакомого возрастного переводчика-закопёрщика**, сказанные по случаю перед стайкой молодых толмачей на одном скупердяйском проекте: «Денег дают мало, платят по часам. Денег нужно больше. Будем переводить медленно и непонятно. Потому что инженеров интересует результат, а экспертов – процесс. Кто-то сомневается, что мы – эксперты? Значит, все согласны. На позицию, мои юные друзья».
Послушаем же и других достойных ораторов на этот счет:
Платон: «Простые вещи не имеют определений».
Фома Аквинский: «Истина может прийти в ум двумя способами, а именно, как известная сама по себе, и как известная через другого. То, что известно само по себе, подобно принципу и воспринимается умом немедленно... Это прочное и лёгкое качество ума, который видит принципы».
Интуиция – простое понятие, не имеющее определений, как и «любовь» или «красный цвет».
Интуиция у человека либо есть, либо в этом смысле говорить с ним не о чем. Рассуждать же об интуитивном чувстве в других смыслах при его отсутствии бессмысленно, что и возвращает нас в исходную точку этого незадачливого солипсизма: можешь свернуть язык в трубочку – «зачёт», не можешь – иди практикуйся, объяснить тебе, как это делается, никто не сможет.
Это не беда, когда понял, что это «не твои 5% справедливости». Беда — это если ты отличный плотник «по жизни», и при посещении пилорамы весь твой физический организм подсознательно ликует от запахов и тактильных ощущений свежеструганной древесины, но сумма психологических установок актуальной, живущей «чужую жизнь» личности спит и видит тебя «звёздным» гитаристом, выдающимся русским писателем-властителем душ или блистательным переводчиком поэзии с чрезвычайно развитым Третьим Ч-Рабиндранатом.
Помочь в этом не-счастье могло бы смирение – так кто же в него верит-то по нынешним временам, когда принято брать от жизни всё («потому что ты достоин лучшего»), и своё, и чужое, без спросу.
Язык можно хорошо выучить, не имея к этому особых способностей, однако знание языка и языковая интуиция принадлежат к разным «пайкам» 5%-ной меры справедливости для человеков.
При отсутствии, языковую интуицию можно имитировать; на короткой дистанции – получится, если наловчиться использовать хитрые и нехитрые приёмчики, а вот дальше станет психологически некомфортно, неуютно и как-то стыдно, уже и субъекту, и объекту имитации.
Всякий имитационный акт («гусарам» просьба сейчас промолчать) может приводить человека к ненависти.
И даже к ненависти к самому себе.
Антиподом Mr. Genius’a был Mr. Diligent.
Он не имел ярких талантов так необходимых преподавателю, чтобы снискать восхищённое уважение студентов (отменное знание грамматики у «лингвистически экстравертной» публики, которой по определению являются будущие деятели переводческого движения «разговорного жанра», считалось спорным достоинством при неспособности чаровать голосом), однако Mr. Diligent обладал просто феноменальным трудолюбием, усидчивостью, настырностью и какой-то не очень человеческой силой воли.
Сумма всех этих качеств вывела его в весьма высокопоставленные научные сотрудники. Mr. Diligent выучил язык и выучил его очень хорошо, так что упорный труд, воля и самодисциплина в очередной раз исполнили свои обещания перед принявшим перед ними требуемые обеты.
При минимальных, в несколько десятых-«замухрышек», значениях языковой интуиции.
Отношения между Mr. Genius’ом и Mr.Diligent’ом были напряженными, не так, конечно, как у Моцарта и Сальери, а, скорее, как у идеологически и экзистенциально не приемлющих друг друга кошки и собаки.
Некоторые сказали бы о Mr. Diligent’е так, впрочем, как и о Mr. Genius’е, как говорят иные в свой личный адрес (но так, как ни при каких обстоятельствах не позволили бы охарактеризовать себя любой из означенных антагонистов): «овладел иностранным языком совершенстве», не осознавая, что при этом сморозили несуразнейшую пошлость, которую может произнести лишь человек, не имеющий какого-либо касательства к лингвистике или языкознанию, пусть это в точности одно и тоже, а не так как у морали с нравственностью.
Человек образцовой «языковой проприоцепции», Владимир Набоков, дал истории собственное свидетельство о данном виде неадекватных представлений о себе: «пошлость – ложная, поддельная значительность».
Следующий эпизод «Поджигателей Роз» – о Редукции, Конденсации и Возгонке реальности при переводе поэзии.
*проприоцепция – «мышечное чувство», ощущение положения частей собственного тела в пространстве
**закопёрщик – (2) тот, кто затевает какое-либо (обычно неблаговидное) дело
Редукция, конденсация и возгонка реальности при переводе поэзии
До появления культурологов и литературных критиков никто особо не забывал, что основным предназначением предметов и произведений искусства является украшение жилищ нобилитета или толстосумов «подлого» (низкого) происхождения, либо услада их слуха формами изящной словесности.
Достаточно долгое время всё действительно стоящее, начертанное высоким штилем, было написано на латыни или древнегреческом (иногда на арабском); немногочисленным культурным людям же полагалось знать мёртвые языки и наслаждаться, скажем, творчеством Flavius Vegetius* на языке оригинала.
В монастырях трудились переписчики книг и редкие переводчики; постепенно создавались школы перевода, основанные на сводах согласованных братией правил.
У причастных нет никаких сомнений в том, что они переводили поэзию с латыни на родной, даже если это и полагалось жестоко наказуемой вольностью. Не исключено, что «перекладывались» также и свои собственные стихи, писанные украдкой под «зажукованные» или вполне себе легально накопленные свечные огарочки.
Существуют люди, которые не могут не писать и быстро или медленно зачахнут, будучи лишёнными такой возможности. Тяга к переводу стихотворных форм не менее властная, чем к их созданию – она также сильно «электрифицирует» психику, сообщая «сердцу» яркие, бурные и мощные побудительные импульсы.
Дело здесь совсем не в общеизвестном факте, что зарифмованные фразы с невероятной скоростью «усваиваются» сознанием человеков, и не в «волшебных дофаминовых пузырьках», образующихся при исполнении на публике упражнений типа «смотри как я могу».
Дело в самой сущности стихосложения как психолингвистического явления с чётко выраженным трансцендентным компонентом, в виду чего мы и дали в своё время определение поэзии:
«музыка смыслов в ритме образов и «акустике» фонетических тонов».
Великий русский писатель Эдуард Лимонов обозвал известного всей культурной публике роденовского мыслителя словом, которое означает «никчёмная личность» и рифмуется с выражением «всё так».
Русские «властители душ», которые, как метко сказал Сергей Эрвандович Кургинян, что бы ни писали, всё рано получается «проповедь», «оставляют в чернильнице кусок своего мяса», когда творят, а не парят в «потоковом состоянии» со скоростью «непереносимой лёгкости бытия».
Эдуард Вениаминович знал, что такое «ловить музу» по-крупному: взъерошенные пятернёй волосы, воспалённые глаза, сбивающийся ритм дыхания, идущий из собственного нутра «жар», нервное чередование поз тела, ускоренная моторика – так выглядит со стороны практикующий мыслитель (а не «мыслитель-консультант»), находящийся на рубеже «контактного поля» Тёмного леса в момент коммутации в точке внезапного озарения, скачивающий в свои нейроны сырой, огромный и, в общем-то, чужеродный человеческому психическому естеству смыслообраз.
Всё равно откуда: из коллективного под-, над-, сверх-сознания или бессознательного, «ноосферы», «тонкого мира» или шестого измерения.
Докапываться до самой сути вещей, не имея для этого необходимого инструментария – дело безнадёжное и весьма опасное: очень многое в нашем мире оборудовано механизмом неизвлекаемости «истинного» смысла.
Вот, например, как об этом красиво говорят всё те же буддийские «неизвестные отцы»:
«Не пытайся познать карму – у тебя расслоится сознание».
Теория Тёмного леса утверждает, что есть ты, явленный себе в осознании собственной личности в определённых психофизических границах; за этими пределами находится внешний мир; между тобой и «не-я» происходит (мета)физическое взаимодействие. При любом физическом взаимодействии образуется поле. Если предметом взаимодействия являются смыслы, то это – поле смыслового взаимодействия.
Вот и вся теория Тёмного леса, выраженная в игре щепоткой слов.
И всё это так, пока не занялся в Лесу делом.
Роденовский-то делом не занят – так, рефлексирует с лёгкой тёплой грустью; чутка приуныл паренёк.
«Технологический процесс» производства поэтической формы предусматривает выполнение «двойной редукции реальности». На первом этапе поэт, как и всякий не-роденовский мыслитель, «загружает» смыслобраз в себя, укладывает элемент «вечности» в кургузое ложе человеческого сознания, значит – редуцирует (упрощает) его на умозрительном уровне так, чтобы потерять как можно меньше первоначального «смыслообразного субстрата».
Здесь всё определяется личными характеристиками первых двух «Ч-Рабиндрантов» – чувствительности и чувственности.
Затем, под воздействием силы «3-го Ч-Рабиндраната» (чувства языковой интуиции), находятся слова, чтобы облечь «загруженный» умозрительный мыслеобраз в вербальную, чаще всего –зарифмованную форму, в процессе чего и происходит вторая редукция «скачанной реальности».
Деятели, занимающиеся литературным переводом, делятся на тех, кто работает с «конденсатором реальности» и без него.
Существует мнение, что «автоперевод» «Лолиты» Набокова на русский значительно проигрывает писанному на английском оригиналу.
При «русификации» романа Владимир Владимирович, естественно, работал «без газа» (подстрочника на родном языке), потому что зачем ему «конденсат» при его-то «Рабиндрантах», домашних учителях и семье, в которой английский был одним из основных языков общения.
Однако есть переводчики поэзии, для которых «конденсат» реальности (третью редукцию) всё-таки готовят (многие удивятся, узнав, кто был литературным секретарем С. Я. Маршака).
Таким образом, скачанный поэтом в Тёмном Лесу сырой смыслообраз может попасть на рабочий стол переводчика уже будучи трижды редуцированным (упрощённым предыдущим «пониманием»).
В какой части (и в каком соотношении) пожелает переводчик передать в результирующем собственном «продукте»:
1. выраженное языковыми средствами отражение полученного поэтом в умозрительном ощущении «куска смыслового субстрата»;
2. основной и вспомогательные посылы, смысловые нюансы и оттенки;
3. буквальные значения использованных поэтом слов;
4. размерность, рисунок рифмы
определят он сам, равно как и принимает принципиальное решение обозначать ли присутствие всех или отдельных указанных элементов в своём «переводе», либо не заморачиваться на «условности» и взвалить на себя колкую и тяжёлую ношу выполнения мучительной задачи по обеспечению в своём, по сути (и по форме) новом, самостоятельном, отдельном произведении максимальной схожести со смысловым звучанием оригинальной поэтической формы (заведомо обрекая себя на то, что ему бросят ядовитое «что вы себе позволяете?»).
При выборе последнего переводчику придётся-таки уподобиться упомянутому ранее «суперинтенданту» (superintendent), который, согласно бытующему поверью, рождается в мир путём сублимации из закуклившегося старшего инспектора полиции, минуя фазу «интендант».
При этом ему потребуется совершить «возгонку реальности», а значит – сильно «заболеть» мыслеобразом, выраженным в оригинале, отдаться его «голубой волне», самостоятельно выйти в Тёмный лес, «органами» своей чувствительности и чувственности распознать, преследовать и настигнуть кусок «трансцендентности», так восхитившей его «подмандатного» поэта, «закачать» его в себя, два раза редуцировать – однако на «второй редукции» применить средства уже целевого языка, следуя по вешкам, координатам и пеленгам, задаваемым собственным чувством языковой интуиции.
Должен ли тогда переводчик быть поэтом сам?
Правильно заданный вопрос уже содержит ответ.
Следующий эпизод «Поджигателей роз» – о светлом образе идеального и поэтому никому неизвестного переводчика поэзии.
*Vegetius, “De Re Militari” – Вегеций, «Краткое изложение военного дела»
Что такое «Поджигатели роз»?
На достаточно часто задаваемый вопрос о том, что такое «Поджигатели роз», автором заявляется, что «Поджигатели» есть сочинение, содержащее некие «свидетельские показания» о переводе поэзии.
Это правда. Ну, а правда без нюансов – тоже не ложь в прямом смысле этого слова.
Лингвистическое напряжение в «Поджигателях» начинает нагнетаться со следующих слов:
«Перевод поэзии невозможен. Представьте себе нежную, бархатную розу. Сожгите её. Теперь из пепла соберите розу обратно. Вот что такое перевод поэзии».
За период публикации выложенных эпизодов «Поджигателей» было получено более шести десятков отзывов и вопросов (исключая мнения Алисы, вернее – Афины), самым неожиданным из которых является: «Поженятся ли в конце Mr. Bossmann и Лиза?»).
Самым распространённым читательским ощущением от прочтения «Поджигателей роз», выраженном в «личных комментариях» является: «Красиво, совершенно непонятно, о чём, жду следующего эпизода».
Данное ощущение стало бы приговором и источником страданий алчущему множественных дружеских охватов автору, любителю принципа «пиши, сокращай» – ведь «время читателя ценно» и «читатели приходят за пользой».
Не в случае «Поджигателей роз».
Озвученная читательская позиция – лучший из «мёдов» в авторские уши.
Пьянящий мёд майского разнотравья. Сладкий, с горчинкой, не приторный. Немного терпкий. Немного ветреный.
Быстро получаемая практическая польза неразрывно связана с дефицитом долгосрочной полезности её потребительских свойств.
Создаётся впечатление, что важность избыточности, в частности – языковой, оказалась надёжно и как-то «подозрительно» забытой.
Детей интенсивно и обильно «заставляют» учить химию, физику и алгебру не для того, чтобы расплодить миллионы Эйнштейнов или потому что «это пригодится в жизни» (думали бы так – класса с 3-го ввели бы уроки основ «прикладной» психологии, чем упредили бы у будущих взрослых наступление доброй половины проблем – «недобрая» всё равно «пропишется» в личном деле, несмотря на любые специальные знания и жизненный опыт).
Именно в детско-юношеском возрасте мозг интенсивно развивается; эффективно это происходит лишь при «конфронтации со «сложным». «Умным» человек становится не от наращивания массы мозга как таковой; количество нейронов и их связей должно постоянно множиться на радость крепнущей когнитивной функции.
Применяемые в годы зрелости практики «избыточности» (вдумчивое чтение «умных» книг, аргументированные «философские» споры, написание длинных текстов и ведение дневника, «вручную», ручкой в тетради) лет на 5-10 продлевают интеллектуальное долголетие, без которого «эвентуальная» полезность умножающего биологические дни ЗОЖ стремится, скорее, к «отрицательному значению», так как приводит к исходу также описываемому фразой «и живые позавидуют мёртвым».
Всякий, кто проходил мучительный опыт «провожания» затухающего в деменции сознания родного человека, спорить с этим «неприятным» суждением вряд ли захочет.
Тем не менее, от понятия «языковая избыточность» большинство современных людей придёт в состояние ступора и отрицания, ведь для них и четыре абзаца – достойный невротического осмеяния лонгрид.
Теоретически, например, два тома «Тихого Дона» Шолохова можно свести к нескольким десятков пунктов, изложенных на одной страничке.
Незачем – пустое.
Усвояемость важного в человеках работает иначе, о чём написано немало.
Глубинное и надёжное понимание определяется, в частности, мерой «языковой избыточности».
От постоянного «всё быстро, коротко, по делу» в стратегической перспективе растут только продажи да, как говорил Довлатов, ощущение себя «на грани физической катастрофы» и «чувство безнадёжной жизненной непригодности».
«Писателю» глубоко всё равно на читателя, на его время и пользу.
Что бы «писатель» ни сочинял, он всегда пишет о себе и для себя, потому что не писать не может; к его беседе с миром присоединится и некоторое количество читателей, потому что именно для них данный «писатель» представляется не унылым графоманом, смешно напыжившимся от собственной важности, словно вышедшей на пик яркой само-презентации павлин (или его вульгаризированная лайт-версия – индюк), а психологически взаимно-комплементарная личность.
Старший брат, которой всегда был так нужен, но которого никогда не было.
Друг.
Товарищ.
Такой, например, как Андрей Рубанов или Виктор Цой.
Личности «взаимодополняющих» друг друга читателя и писателя корреспондируются через авторский текст, депеши друг другу пишут, часто на умозрительном уровне, в форме смутных ощущений, незримых перемигиваний и едва пробудившихся мыслей.
Читатель не замечает момента, когда, начитавшись авторского текста, отложив его, о чём-то подумав, вернувшись, перечитав, продолжив – сам начинает вести непрекращающийся внутренний диалог с миром вдруг по-другому, о чём-то, ранее неведомом, и пугающе радуется этому своему новому состоянию.
Всякому человеку край как важно по ходу жизни быть периодически полюбленным, принятым, «понятым» и, самое главное, – «квалифицированно услышанным»: не выслушанным кем-то формально, а именно услышанным, с действенным проявлением участия к судьбе.
Важнее же всего быть услышанным и понятым самим собой.
А как же услышать себя, ежели не смеешь или не умеешь поговорить со всеми своими многоликими «я» «без дураков»?
Подсмотреть, подслушать чужой разговор с удалённых и безопасных позиций.
Для затравки и «на разживу» собственных мыслей.
«Поджигатели роз» – нарочито (так, чтобы нельзя было не заметить) маскирующаяся под исследование «перевода» поэзии свидетельская «повесть» о том, как оно бывает, когда рождаешься не по своей воле, чтобы не по своему желанию умереть, и начинаешь участвовать в процессе, насыщенном (мета)физикой смыслов, явлений, задач, целей, страхов, сомнений и страданий, отвечающих на вопрос «зачем?».
В «Поджигателях» не содержится советов, поучений, морализаторства, истерических воплей о несправедливости мироустройства, обращённых непонятно к кому криков собственной боли, отчаяния, страха перед неотвратимостью всё более глубокого погружения в хищный омут неудовлетворённости собой.
Нехорошо человеку быть в заточении собственных мыслей о себе, душно ему там и затхло.
Чужие мысли – ветер сомнений, они приносят споры нового, всегда плотно, для сохранности, покрытые оболочкой, сотканной из надежды.
Лента новостей в социальной сети – постоянный сквозняк с непрекращающейся бомбардировкой обезличенными, колкими, ультракороткими льдинками информации, на которых так вольготно путешествуют к пункту назначения вирусы и инфекции образов, смыслов, эмоций.
(Псевдо)литературный «лингвистически-избыточный» текст можно впускать в себя понемногу или большими порциями, приоткрыв для этого «окошко» своей души, чтобы запустить в нее ветер, свежий и опасный воздух, закрыть его, открыть снова.
Устроиться уютно на диване под пледом, сделать перерыв на чаёк, перекур, до завтра.
Или навсегда.
Есть у «Поджигателей» и совершенно «целевой контингент» совсем уж немногочисленных адресатов.
К ним, прежде всего, и обращён призыв: «Не бойся смотреть себе прямо в глаза».
Напрасные уговоры и странные надежды
Всякому делу нужен хозяин.
Нужен хозяин любой игре, нужен он и каждому смыслу.
Без хозяина смыслов у людей неизбежно случается острая форма неоднозначности, запустение «осознанности», беспорядочность логических связей и приступы «конфабуляции», при которой ложные и вымышленные воспоминания с поразительной детализацией выдаются за вполне себе годную белиберду.
У смыслов поэзии хозяином-распорядителем, судьёй и арбитром мог бы быть литературный критик, если бы умел писать сам. «Администратором» поэзии он, впрочем, и является, но не более – поэзия продукт глубоко личного потребления, впитывающийся в психику мгновенно, не так, как роман, действующий, скорее, гомеопатически в части механизма проникновения смыслообразов в психическое тело человека.
Хозяин смысла есть тот, кто смысл «интерпретирует», делая его «понятным». Понятным кому?
Тебе, естественно.
Мало намалевать чёрный квадрат. Нужно быть Малевичем, чтобы, нарисовав его, потом не мочь есть и спать пять дней, чувствовать, что что-то сделал, но не понимать, что именно.
Хотя культуртрегеры*, назначенные непонятно кем судить и миловать смыслы, конечно, объяснят «образованной публике», что возник символ тотальной, смертельной пустоты.
Хозяин смыслам нужен для поддержания порядка и несения личной ответственности за допущение не-порядка или попущение ему.
Хозяин требуется и «переводу поэзии» (кстати, мы полагаем, что настал момент сбросить покров тайны с этого «термина», чтобы сразу же и надеть на него кавычки и так, «в браслетах», не таясь в намереньях, «этапировать» его уже в таком виде до конца всего сочинения, под самые «последние титры «Поджигателей роз» на закате»).
«Переводу поэзии» повезло с чёткостью картины происходящей с ним и вокруг него «хозяйственной деятельности», звенящей, как тишина «нездешних миров», передаваемая английским словом eerie.
«Перевод поэзии» невозможен не потому, что неосуществим, а потому, что в результате описанной в прошлом эпизоде «двойной редукции и возгонки реальности» всегда получается новое самостоятельное произведение, а не некий «перевод».
Если всё с этим делом прошло удачно, образуется два произведения с (почти) одним смыслом.
Это очень по-хозяйски: получил «однушку» от бабушки по наследству, нажил денег – купил «двушку». Приплод. «Что в дом, то не из дому».
У «перевода поэзии» как процесса и результата (но не у его смыслов) гораздо чаще, чем нет имеется хозяин с конкретным именем, фамилией, иногда – отчеством.
Всегда есть кого уличить, получить ответы на вопросы «что вы тут напереводили», «что вы (вообще) себе позволяете», «кто вы такой, чтобы», и главное – призвать к ответу, скажем, на Суде Истории или в «судебном учреждении» более низкой инстанции – на дружеской и творческой попойке.
К какому ответу можно призвать, скажем, литературного критика?
Ответ с него – одна «вода», причём, всё тех же потребительских качеств, что и «с гуся» – «с одной стороны, с другой стороны» – сплошной раствор из релятивизма, субъективизма и вкусовщины, каждого по трети, смешать, но не взбалтывать.
Кто же он, (идеальный) переводчик поэзии?
Вот с этим проще всего. С определением хорошего и даже идеального соответствующего деятеля.
Это с «переводом поэзии» всё сложно, потому что он невыполним, причём, в буквальном, а не в переносном смысле – пусть «решать этот вопрос» надо, и его решают.
Начитавшись мыслей о невозможности собственно перевода (а не «перевода» поэзии), бывает и так, что иные предаются гневным всхлипам либо заискивающим слезам последней надежды с целью уговорить-таки непреложную реальность измениться: а может быть всё иначе, может быть, поэзию всё-таки можно переводить, ведь, послушайте, послушайте же вы, наконец, бывают хорошие переводы!!
Бывают. Красивые такие, как иероглифы, эти двумерные «дети» Эвклида в мире множественных вселенных с умом невообразимым количеством измерений.
Все эти уговоры пусты; напрасны и соответствующие странные надежды.
Так говорил Mr. Genius (ещё в самом первом эпизоде):
«Перевод поэзии невозможен. Представьте себе красивую, нежную, бархатную розу, благоухающую головокружительным ароматом. Сожгите её. Теперь из пепла соберите розу обратно. Вот что такое перевод поэзии».
Автор (лично и опосредовано) знаком с очень многими переводчиками, «просто» очень одарёнными и несомненно отмеченными печатью гениальности.
Mr. Genius находится в пространстве профессиональной недосягаемости для всех из них (нас).
Воспринятая мной тогда в штыки («длинным – коли»! «коротким» - «коли»!) мысль, высказанная каких-то 35 лет назад «человеком с приятным баритоном, американским акцентом Среднего Запада, «в окладе великолепной рыжей бороды», в положении «полусидя на столе» на паре по теории и практике перевода», проросла через десятилетия монументальной аксиомой и заколосилась множеством проявлений собственной истинности.
Не знаю, отчего никто из нас, по-жеребячьему бодрых «софоморов»**, не задал тогда «командиру» очевидный вопрос: а почему?
Может быть оттого, что набирали на курс всё-таки уже хоть как-то подготовленных людей, с явно наличествующим чувством языковой интуиции.
Впрочем, на этот вопрос есть и прямой ответ, без всякого там «может быть».
Поэзия – это прежде всего энергия. И только потом уже слова, рифмы и фонетика.
Перевод поэзии, как акт только лишь «лингвистической передачи» (language rendition), является действием, приводящим к изменению её свойств, деградации качества и уменьшению степени изначальной упорядоченности.
То есть, к энтропии.
Рассказ о том, как определяется хороший «переводчик» поэзии, достаточно скучен и не содержит ничего сенсационного в прямом смысле этого слова.
Наличие же у слова прямого смысла всегда указывает на присутствие в нём смысла и другого рода, порядка, направления и «заряда» (+/-) на «физической» либо «виртуальной» позиции.
Еще раз, буде на то воля ваша.
Поэзия есть энергия.
Она течёт, перетекает, расходуется, аккумулируется человеком, заряжает, воздействует, формирует и трансформирует. Результаты воздействия поэзии на человека проявляются в его физических действиях и состоянии, отображаются на ментальном, «душевном» и «духовном» планах, на уровне умонастроений и мировоззрения.
Музыка — это та же поэзия, только без слов. Многие чувствуют при прослушивании берущей за душу музыкальной темы, как зародыши слов колко щекочут язык, силясь уже родиться.
«Перевод» поэзии есть преобразование энергии, умелое, сложное и опасное.
Значит, многое в этом деле определяется также и физическими взаимодействиями.
Кем определяется? Кто определяет картину физического взаимодействия слов и смыслов в поэзии и её «переводе»?
Ну как, «кто?». Кто и обычно.
Хозяин.
Это же очевидно.
Как очевидно и то, что поэт – «не сторож смыслу своему», ведь ему, как и всем прочим человекам «не дано предугадать, чем слово наше отзовётся».
Впрочем, очевидным всё это, пожалуй, станет только лишь в следующем эпизоде, по мере разъяснения нашей позиции о сходстве латеральных звуков волков и волкодавов.
*культуртрегер – носитель культуры, просветитель
**софомор - sophomore, студент второго курса
Латеральные звуки волков и волкодавов
«В 90-е чудили все; те из особо бодрой молодежи, кто не пошёл к нам в милицию, ушел к бандитам», – говорил один уважаемый человек.
Волк не может оставить своё дело ни при каких обстоятельствах. Впрочем, и выбор стать волкодавом реализуется не всяким псом, а лишь тем, кто разумеет волчью жизнь, исполненную лютой романтики и своеобразно понимаемой доблести.
Как-то так оно и с поэтами и «переводчиками» поэзии.
Вдумчивому читателю нашей повести известно, что во всей этой сказке про кота и Шрёдингера нам больше всего интересен наблюдатель.
Именно метод «наблюдения за наблюдающим» представляется нам весьма эффективным способом исследования реальности при поисках черной кошки в тёмной комнате, в которой её никогда не было.
Осознание того, что её там никогда и не могло быть, приходит потом вместе с внезапным озарением: вместо кошки в тёмных комнатах всегда находятся Волки Шелленбергера из Тёмного леса («находятся» как в смысле результата соответствующих следственных действий, так и потому, что они присутствуют там всегда, пусть и вахтовым методом).
«Переводчики» поэзии и поэты принадлежат к одной масти («психической расе»), пребывая при этом в неразрывной связи: как Тристан и Изольда, Бивис и Баттхед, и, самое главное – как волк и волкодав.
Последнее определяется по фонетическом анализу латеральных звуков***, образуемых речевыми органами, которые у них эволюционировали синхронно и оказались идентичными (шутка).
В Тёмном лесу эти два племени одного народа осуществляют творческую жизнедеятельность на одной «делянке*» судьбы.
Вместе с тем, «переводчики» поэзии, кроме умения и желания совершать всё то, что делают поэты, просто обязаны обладать развитыми ультра-способностями, без которых им нечего делать в их «бизнесе» – проводить «оперативно-розыскные мероприятия», выполнять раннее обнаружение, преследование, задержание и сохранную доставку из Тёмного леса смыслообразов, содержащихся в поэзии своих «альтеров».
Наличие этой функции играет с иными из них очень недобрую шутку: некоторые «потом» не могут иметь «своих» смыслов.
Одни на это реагируют зло по отношению к смыслам «подмандатных» поэтов, другие – «нянчатся» с ними, как с собственными «детьми», трепетно и бережно.
Свобода обретается в борьбе, вольный же (или нет) ты изначально.
Редкому волкодаву быть волком, даже если ты волкодав по «контракту», а не по жизни.
Поэты часто не хозяева своим смыслам, и, хотя «переводчики поэзии», казалось бы, должны быть хозяевами смыслов поэтов, уцелевших после «обратного осмоса перевода» (приставленные к ним как такие «дядьки»-воспитатели) на деле всё выходит иначе: подлинный хозяин смыслов — это их толкователь.
Литературный критик, культуртрегер или ещё какой интерпретатор?
Пустое. Увольте.
Подлинный хозяин смысла – это ты сам.
Энергия поэзии, «нанизанная» на стрелу скачанного поэтом в себя в Тёмном лесу «сырого» смыслообраза и заключенная им в слова, «ранит» конкретного человека, вступает в реакцию с его психикой, после чего и он собственным бездонным нутром видит в этом свой смысл – иногда в форме отблеска чего-то едва уловимого, но каким-то неизвестным образом всё равно ему одному понятного именно так.
Различие между поэтами и «переводчиками» поэзии пролегает по особенностям любви к «одной женщине».
Любви к Лизе («Бедная Лиза») – поэтической форме, давшей свое согласие на «перевод», чтобы лечь под перо «переводчика» и проснуться изменённой, не похожей на себя, обманутой, преданной и искорёженной по своему самому первому ощущению после «операции по переводу».
Переводу через Тёмный лес.
Под неусыпными, цепкими, только кажущимися дремлющими глазами «волков», затейливых и тревожных «санитаров», одинаково прикольных и беспощадных.
Все тот же Mr. Genius безапелляционно утверждал: каждый литературный переводчик должен, прежде всего, уметь писать сам – причём, писать хорошо на своем родном языке; иметь власть над словами, уметь слышать их шёпот, повелевая слушаться и служить.
«Величина личности» переводчика, что бы под этим не понималось, не должна быть меньшей таковой переводимого иноязычного автора.
В качестве примера он приводил прекрасный по «энергетике» (хотят и часто «лингвистически неверный») перевод Василия Аксёнова романа Джека Керуака «На дороге» (“On the Road”) – «вы куда-то едете или вообще едете».
Та же петрушка произрастает и на общей «делянке» поэтов и волкодавов, простите, «переводчиков» поэзии.
Поэт любит Лизу как свою жену, вверяя её попечению другого мужчины, если осознанно, по своему решению, заказывает перевод собственной поэтической формы на чужой язык, в котором она не была рождена.
Это не измена. Но после перевода их отношения станут другими. Прежними им уже не стать.
Одна женщина, один мужчина в жизни – чувство целостности, «герметичности» и тихой, никогда не уходящей силы. Ну если дело про любовь и брак, а не только про брак.
«Переводчик» поэзии любит «Лизу» так, как писал Сергей Есенин: «как жену чужую обнимал берёзку».
Нежно, чувственно; может и отобью, будет моя теперь, а может быть – «вы помните, вы всё, конечно, помните», но я – «озорной гуляка, я вас не достоин, у наших отношений нет будущего, спасибо вам за всё».
“Wham, bam, thank you ma’am”, – как говорят «шотландские ирландцы».
Так что поэты и «переводчики поэзии» – народ-то один, да каждый всё равно своему племени верен «в первую голову».
Как же мы определяем хорошего «переводчика поэзии»?
По формуле, естественно, как же ещё.
Для того, чтобы сделать задачу более интересной, давайте лучше сразу определим формулу для нахождения не просто хорошего, а идеального переводчика, условного, прекрасного и несуществующего, как идеальный газ.
В первых эпизодах мы уже обращались к применению (псевдо) формул (псевдо) «булевой» (псевдо) алгебры для описания «уравнения превращения невозможного в возможное»:
+ 1 = - 0.5 + 0.3
Теперь же мы обозначим латинской буквой Т переводчика поэзии (“Mr. Talent”), выдадим ему маленькую i – (идеальный), вот так: Ti
Таким образом идеальный переводчик находится при помощи следующего уравнения:
Ti = nn
где n – количество людей, готовых заморачиваться на этот поиск, а n – количество мнений на данный предмет.
В число n набьётся много всякой разношёрстной публики, включая праздношатающихся интеллектуалов, жадных до всяких когнитивных приключений, «самодвижущихся» философов, бретёров-делинквентов***, огромное количество просто хороших людей, а также какое-то число безобидных с виду зевак.
Найдутся там и деятели, которые усмотрят лично важное в сыскании подтверждения своей беспощадной догадки в чужих словах, оказавшихся в собственных мыслях.
Следующий эпизод – о поэзии как методе индивидуального познания реальности и о его важности для подготовки человека к «Последнему собеседованию».
*латеральные звуки – боковые согласные, при произнесении которых язык проходит по бокам языка
** делянка – небольшой участок леса, выделенный для проведения определённых работ
***бретёр – готовый драться по любому поводу скандалист; делинквент – человек, чьё поведение характеризуется нарушением правовой нормы
За границей тучи ходят хмуро. Третья интерлюдия
Оценку «двойка» у Юрия Николаевича нужно было заслужить.
Самой расхожей у него была единица; двойка с минусом считалась уже чем-то ощутимым – как тактильное прикосновение, таким, например, как ободряющее похлопывание по плечу или напутствующий подзатыльник.
Единица, пусть уже и совсем редко, также бывала с «отрицательным резусом».
От этой, по сути, десятибалльной системы, введённой учителем в отдельно взятой советской школе, было «ничего плохого кроме хорошего»: все прошедшие через наш кабинет физики по итогу испытывали благодарность к этому самородку от педагогики – так оно всегда и бывает «потом», ежели да поелику наставник юношества случился суров, «духовит» и мудр.
Ну и с юморком, конечно, был мужчина, с таким, что только поначалу представляется откровенно издевательским.
Заслужившие свою честную тройку в аттестате иные выпускники нашей школы через какое-то время с удивлением для себя сдавали физику на пять, пусть не в московском вузе, а в военном училище, не в Центральной полосе, а за Уралом, но для взлёта, при наличии «тяги», нужен прежде всего аэродром, а не «вот это вот всё».
Мажоры летают высоко, но до первого серьезного «кинетического воздействия» по жизни.
А в свободное от преподавания физики время Юрий Николаевич подрабатывал тем, что пас коров.
Учитывая, что мое детство и юношество проходило преимущественно вокруг ДОСов (домов офицерского состава) не очень близких гарнизонов, наблюдать за жизнью провинциальной интеллигенции («живущей заботами и чаяниями трудового народа») можно было в условиях непосредственного погружении в среду, отчего моё личное мировоззрение всегда и содержало компонент искреннего уважения к «простым людям» (среди которых немало «бытовых психологов», крепких и визуально-убедительных, что твой гриб боровик).
Даже сейчас, услышав, брошенное в адрес рабочего рвотное слово «работяга», человек в моём собственном лице (отчетливо помнящий момент присвоения ему квалификации «контролёр ОТК 3-го разряда»), «обидится» и, как минимум, произнесёт в нежданный ответ пару вразумляющих фраз, не отводя взгляд.
А попасть на язычок лингвисту с характерным жизненным опытом – оно не всякому комфортно станет.
– Так вот, Андреас, – как-то сказал Юрий Николаевич, держа в руках палочку чистейшего эбонита, – музыка с точки зрения физики есть организованный шум. Тебе нравится слушать то, что резонирует с собственным внутренним миром. И не надо, как последний болван, гордиться тем, что, когда ты подключал свой магнитофон к Ригонде, тебя «так долбануло током, но даже не убило». Повезло, не совпали сердечные ритмы. Следующий раз жизнь может распорядиться иначе. Почини свой аппарат и гордись чем следует. Например, своей будущей пятёркой по физике. Недорабатываешь, Андрей. Не дело это, соберись».
– Андреас, как ты можешь слушать это мрачилово? Ты один из самых прикольных персонажей из тех, что я знаю. Ты сумеешь зад*лбать шкаф предвзятым базаром, но ведь сделаешь это весело. А музыка твоя навороченная вся и жуткая такая, – говорили мне друзья-товарищи, с которыми мы на втором курсе приходили за полчаса до начала пар, общались на разные темы, а потом расходились в составе мини- и микроколлективов куда угодно, только не в учебные аудитории.
Первый курс позади; если не сдал теперь сессию – заново не поступать: можно восстановиться. А время второго курса в начале 90-х – самый сок экзистенциального экстрима; прожить его нужно было так, чтобы «не было мучительно больно».
Больше всего нас тогда интересовали девушки, «групповая динамика» и музыка.
Нередко всё это шло «в комплекте», как комплексный обед.
С детством – залогом правильного эмоционально-психологического баланса всей жизни – вышло так себе, «на двойку с плюсом», а вот студенческие годы выдались в этом смысле на славу и доблесть –приятно вспомнить.
Вообще люблю слово «доблесть», а не «сила» там или «мужество».
Ух!
Фактически не умея плавать – с пятиметровой вышки – буммм-уушшшь!! С элегантностью мешка со сладким бататом, да на водную гладь.
Пусть это и не доблесть, а дурость, но вы поняли.
Если совсем без дурости, доблесть будет невыгодно сластить вкус ванильным ароматом, что ли.
Или оттенком корицы.
В первых частях «Поджигателей роз» говорилось, в частности, о том, что для работы с невозможным «за границей психологической нормы» с целью выполнения «специальных функций», необходимы понимание соответствующих теоретических основ, наличие и активация ультра- и альтер- способностей (не имеющих никакого отношения ко всей этой «астрально-квантовой-эзотерической» байде), комплексное представление о Тёмном лесе (неопределяемом пространстве индивидуального и коллективного под-, над- и сверх-сознания), «волках Шелленбергера», а также осознание собственного этоса (ethos) – совокупности устойчивых нравственных привычек, основ и норм поведения.
К «специальным функциям» относятся выполнение многих видов творческой деятельности и практических работ (скажем, синхронный перевод, равно как и некоторые состояния последовательного).
Известный нейробиолог Татьяна Черниговская рассказывала, что переводчика-синхрониста как-то поместили в аппарат МРТ и велели «действовать как умеешь».
Биопсихологи, уверенные в том, что человеческий мозг не может одновременно принимать, обрабатывать и выдавать информацию (как будто никогда не слышали, например, об авиадиспетчерах), были весьма удивлены увиденному на мониторах: мозг не должен вести себя так ни при каких условиях.
«Наука о душе» («психее»), легко уступившая это понятие в результате сделки (“peace deal”) «группе Эроса-Танатоса», также не расскажет нам субстантивного о психологических механизмах «производства» синхронного перевода и творчества.
Однако обязательно укажет на «грех генерализации» в случае, если в МРТ «загрузят» еще и поэта, «пламенеющего» от контакта с «силовым полем» Тёмного леса, или какого натурального шамана при исполнении – уверен, что томография покажет сходные «картинки», пусть и разной этимологии.
Тёмный лес принадлежит всем и никому.
Пожалуй, это достаточно годное определение одного из свойств над-сознательного.
Всякий, кого обучали рукопашному бою, знает почему наставники так много внимания поначалу уделяют обучению стойкам – статическим и динамическим положениям тела, из которых наносятся и отбиваются удары.
Музыка – организованный шум, резонирующий с личными внутренними психическими вибрациями по «тактовой частоте» и темпоритму – является одним из средств достижения активизирующего мобилизационного психического состояния, краткосрочного («маршевого») либо поддерживаемого определенное время («оперативного»).
(A propos: в свете «концептуализма» «Поджигателей» поэзия – разновидность музыки).
В военном деле существует понятие «угрожаемый период» – «время, непосредственно предшествующее началу войны».
Это определение также окажется весьма полезным тем, кто продолжит чтение «Поджигателей роз», буде на то их воля.
В следующей части интерлюдии: «Немного бури».
«Немного бури»
«Решил он тогда набить себе татуху – японский иероглиф. Выбрал 克服 – «кокуфуку» (преодоление). Ну и началось у него, мало потом этому чудику не показалось».
У самого рассказчика татухой действовала маленькая саламандра.
Я никогда не набивал себе тату, не играл в казино и не имел интерактивного общения с искусственным интеллектом, с его стрёмным новоязом и неуклюжими потугами «роботизированным оптимизмом» создать о себе истинно-ложное впечатление милашки-эмпата на виртуальной позиции.
Не потому, что я такой весь победительно-правильный, источающий ароматы моральной чистоты словно «густой Доместос». Спорные, «задним умом понятые», скажем так, приключения духа и тела имели место, однако указанные забавы всегда находились ниже порога срабатывания «бортовой» системы сигнализации личного интереса к явлениям и процессам жизни и жизнедеятельности (ЖиЖ).
Как известно, Logo Is a Point of Entry to a Brand – «логотип является точкой входа в “уникальный набор ассоциаций, эмоций, ценностей и представлении о компании или продукте в сознании потребителя, отличающих их от конкурентов”».
Любой символ является «точкой входа»; «выход» же из него может запросто «очутить» созерцателя и в самом Тёмном лесу.
Волки, напомним, там серые все, только одни – с яркими тёмно-голубыми глазами, а другие – с «другими».
Никто из волков к человекам не добр, оттого как доброта есть «человеческое, слишком человеческое»; вместо доброты в пространстве том хорошо если оперирует «равноудалённая справедливость».
Синеглазые «волки Шеленбергера» преследуют по закону; им, в принципе, до тебя лично дела никакого нет; дело у них только к твоим «посюсторонним» намерениям и «трансцендентальным» поступкам. «Другие» же преследуют свои цели, и цели их – люди, вернее, та часть психических организмов, что способна надёжно коммутироваться с Тёмным лесом.
По какому закону? По тому же, по которому иные атомы стабильны до «укуса» первого свободного электрона, а объекты действуют друг на друга удельными им силами электромагнитных взаимодействий, соблюдая или игнорируя при этом правило им. Буравчика.
Образы призваны упрощать и ускорять понимание либо вообще делать понимание возможным, ежели суггестией и прочим невнятным «базаром» объяснить ничего не получается ни у годного демагога, ни у относительно честного человека.
Чуть ли не главное предназначение образов – искоренять психологический шум, пуская процесс познания по «закороченной» когнитивной цепи.
За это они берут плату, причём, как с людей, так и с волков.
Образы могут быть «музыкальными».
Эти – «особо опасны, если действуют “по сговору” с поэзией» – создают, нагнетают и передают эмоциональные состояния, активируют волю, связывают её с духом.
Перед началом психического урагана, которым и является всякое пограничное переживание (пограничное между жизнью и смертью), отдельные молодцы в качестве прививки добавляют себе в психику «немного бури», что похоже на встречный пал «угрожаемого периода»: внешние факторы психического воздействия разбиваются внутренней духовитостью.
Известно, что Индия была покорена британцами не силами их регулярной армии.
Оппонентами англичан были местные войска, кратко превосходящие бриттов по численности, вооружённые, в том числе, стрелковым оружием и артиллерией.
Слоны, великаны, оружие «вспышки ярче тысячи солнц», виваны с вертикальным (укороченным) взлётом и посадкой, драконы и прочие «летуны» оппонентами не применялись – это всё сюжеты более раннего эпоса, либо выдумки особо затейливых киношников.
Части и подразделения Королевской регулярной армии на ТВД тоже имелись, но процесс подчинения территории осуществлялся вооруженными формированиями армейского типа Ост-Индийской компании.
Тактические факторы, обеспечившие преимущество в бою англичанам, были числом два: сержанты и музыка.
При выполнении боевой задачи рот сержантов не закрывался от криков “Hold the line, scum!!”: «держать строй, сучье племя». Британцы и держали строй под огнём неприятеля, теряли определённый процент личного состава, доходили до позиций артиллеристов и стрелков, затем громили их с задором. Туземная конница, не обученная действовать «волнами» эскадронов, эффективно проявлявшая себя лишь при осуществлении набегов, не представляла «мундирам» серьезной опасности.
Не пуштун и не зулус был оппонент. Африканские зулусы знали, где у них там в буше водится кузькина мать, и как именно её нужно использовать, чтобы вызвать у колонизаторов чувство глубоко морального дискомфорта в форме физической смерти.
Задор обеспечивался музыкой. Волынки выли, барабаны отбивали ритм, музыканты были в составеатакующих рядов.
В редком труде, описывающем форму воинских чинов Российской Императорской армии, вскользь упоминается о важнейшей роли музыкантов в общевойсковом бою (конец 18-го века).
Музыканты действуют в составе передовых порядков. Инструменты, которыми «действуют» музыканты, не указаны.
Есть веские основания полагать, что это были не гусли.
Будучи преданным почитателем (и даже, порой, любителем-исполнителем) традиционного казачьего пения (а не «вот этого вот всего» под «ионики» с барышнями в ярких сарафанах), могу со всей определённостью сказать: песни казаков суть явление совершенно особого порядка. «Передового».
Протяжные, многоголосые, по партиям (в давние времена иногда вступала также и флейта), такие как «Ой, да не по морю» – месмерические по «речевому действию»; всё это очень похоже на то, чем и является: психологическими практиками сублимации духа, имеющими результатом наращивание, структурирование и улучшение качества психической энергии.
Есть у терцев и гребенцев и другие песни. Одна из них («Снежочки») переводит в «мобилизационное состояние» уже к средине распева:
Полно вам, снежочки, на талой земле лежать,
Полно вам, казаченьки, горе горевать.
Полно вам, казаченьки, горе горевать,
Оставим тоску-печаль во Тёмном во лесу.
Да, понятно, кавказские ритмы, а там, верно, и танцующие дервиши в трансе, рядом-наискосок.
Качнуть в себя психической энергии по-быстрому из бутерброда с колбасой много не получится. В над-сознательном же она есть; там «оставишь ты тоску свою» и получишь силу.
Но сила та – энергия духа.
Волки Шелленбергера смотрят на прибывающий в Тёмный лес «контингент» с ухмылкой лёгкой презумпции виновности: вот и делинквенты пожаловали – ведь многие так и норовят пролезть туда «по блату», за мзду, через астрологов-нумерологов, на алкоголе, с целью всякого эзотерического туризма и прочего самодеятельного шаманизма, в кавычках и без.
От преследования же волками никто не уйдет дальше волчьих блокпостов.
Потому что дальше человекам не положено по закону.
Но некоторые рисуют, в том числе на себе, «модные» символы, даже не представляя, как далеко-далёко за кордон волчих патрулей и «секретов» на них можно долететь.
В места злобно-ознобные, где законы равноудалённой справедливости уже не действуют.
Волки и там серые, да глаза у них не тёмно-голубых тонов, зато с характерной метафизически-хищной поволокой.