Честная история про Соню, уколы, эвтаназию и малину, которую я посадила в её память
Я работаю психологом и иногда имею дело с чужим горем — объясняю клиентам про стадии принятия, про нормальность любых чувств и про то, что любая потеря заслуживает уважения.
Однако когда на прошлой неделе умерла моя Соня (хомячок), я поймала себя на мысли, которая поначалу показалась мне нелепой: «Вроде бы подумаешь — хомячок, сколько их уже было у меня, а ты плачешь и не можешь убрать клетку». Этот внутренний голос — не что иное, как усвоенная привычка делить потери на важные и неважные, и я замечаю, как трудно от неё отмахнуться, даже когда понимаю, что он неправ. Он шепчет, что горе нужно заслужить размером тела, продолжительностью жизни или социальной значимостью существа, и я знаю, что он делает это не из жестокости, а потому что хочет меня сберечь — уберечь от слишком глубокой боли, которая кажется ему непропорциональной.
А что насчёт вас? Теряли ли вы кого-то — не обязательно даже животного, — после чего вам казалось, что вы не имеете права горевать «так сильно»?
Сегодня я хочу рассказать всё по порядку не как эксперт, а как человек, у которого на груди больше не спит тёплый рыжий комочек с тремя чёрными полосками.
Знакомство: та, что подтягивалась с одного пальца
Соня появилась у меня почти два года назад — это был сирийский хомячок рыжего цвета с тремя чёткими чёрными полосками на спинке и крошечными чёрными глазами-бусинками, которые смотрели на мир с невероятным любопытством. У меня до неё уже жило много хомяков, и я думала, что эта ничем не отличится от предыдущих, но очень быстро поняла, что ошиблась: Соня оказалась не просто активной, а по-настоящему целеустремлённой, она не любила, когда её просто брали, ей было важно участвовать в процессе. Однажды я случайно обнаружила, что она хватается передними лапками за мой указательный палец и подтягивается кверху, словно маленький скалолаз, и я стала повторять это движение, пока оно не превратилось в наш ежедневный ритуал: я опускаю палец, Соня цепляется, я медленно поднимаю руку к своему лицу — и мы оказываемся на уровне глаз, глядя друг на друга без всякой выгоды, просто ради чистого контакта.
Она спала у меня на груди, где самый ровный и спокойный пульс, и я дышала тише обычного, чтобы не разбудить этот трёхграммовый рыжий комочек с чёрными полосками, а когда я говорила, Соня замирала или поворачивала голову в мою сторону, внимательно пытаясь понять, что же я говорю. Я готова поклясться, что она не просто реагировала на звук, а именно слушала меня, потому что это было внимание, которое невозможно подделать, и она оказалась удивительно похожа на меня характером: она не искала стаи, ей хватало нашей маленькой вселенной вдвоём, и того единственного человека, которого выбирала, держала крепко и безоговорочно.
Болезнь: уколы, операция и четыре месяца надежды
Когда Соня заболела в первый раз, я испугалась по-настоящему, потому что до этого момента никогда не сталкивалась с тяжёлыми болезнями у таких маленьких зверьков, но ветеринар сказал, что необходима операция, и я оказалась в ситуации, где нужно научиться делать уколы хомячку. Я смотрела обучающие видео и до дрожи боялась, что промахнусь и сделаю Соне больно, но в итоге сделала — и не один укол, а целый курс, и мы пережили операцию, и Соня восстановилась. Целых четыре месяца после этого всё было хорошо: она снова подтягивалась с моего пальца, снова спала на груди, снова слушала мои разговоры, и я наконец выдохнула, решив, что мы победили и самое страшное осталось позади.
Рецидив: 22% лёгких и правда, которую я не хотела знать
Ухудшение началось незаметно — Соня стала больше спать, реже бегать в колесе и не так охотно идти на руки, но я списала это на возраст, потому что почти два года для хомяка — это солидный срок, и успокаивала себя мыслью, что это просто старость. Внутри мне что-то подсказывало, что нужно показать её врачу, и мы поехали в хорошую ветеринарную клинику, где врач сделал снимок, вышел с серьёзным лицом и сказал: работают только 22% лёгких, а в районе груди обнаружена опухоль, возможно, саркома. Потом он добавил то, что сломало меня сильнее самого диагноза: «Она долгое время жила с болью, она просто не могла вам сказать», и эта новость была страшной.
Качели: три варианта и решение, которое я не хотела принимать
Врач предложил три пути, и каждый из них был мучительным по-своему:
первый — диагностировать тип опухоли и попробовать лечить, но лёгкие уже не восстановятся, что означало бы новые уколы, новые осмотры и стресс для Сони без какой-либо гарантии полноценной жизни и вообще, при условии, что это всё она выдержит;
второй — использовать сильные обезболивающие и поддерживающую терапию, чтобы продлить её существование на какое-то время, но долго так нельзя, потому что органы начнут отказывать и боль вернётся снова;
третий — эвтаназия здесь и сейчас, пока она ещё не задыхается и может уснуть на моих руках без крика и мучений.
Внутри меня начались качели, я металась между вариантами, прямо между жизнью и смертью, и мои мысли перескакивали с отрицания на гнев, а потом на торг, и я не знаю, сколько длилось это состояние, потому что в моменте казалось, что проходит целая вечность. Сначала я думала о себе — о том, что я не готова попрощаться, не сейчас и не так, — но потом я подумала о Соне и о том, чем для неё обернётся продолжение лечения: ещё недели, а возможно, и месяцы уколов, поездок, чужих рук, без выздоровления, ведь не равно выздоровлению, потому что она и так уже устала, а теперь я знаю правду о её боли. Я представила себе, если бы могла спросить её: «Соня, хочешь бороться дальше, но будет больно, а потом всё равно конец?» — и ответом было бы то, что она всегда делала: просто легла бы на мою ладонь и доверилась, как доверяла всегда, поэтому я выбрала эвтаназию.
Я сделала это не потому, что я сильная, и не потому, что это «правильный» вариант с точки зрения холодной рациональности, а потому, что я представила её мучения, продолженные с болью на недели, и поняла: моя собственная неготовность прощаться — это не достаточная причина для того, чтобы она продолжала страдать, и Соня заслуживала тихого ухода на руках у того, кто её любил. Врач спросил: «Вы уверены?», я кивнула, и Соня уснула у меня на груди — на той самой, где дремала столько вечеров, а вместе с ней умерла часть меня, которая верила в то, что любовь всегда спасает, потому что оказалось, что иногда любовь — это именно умение отпустить.
А как вы относитесь к эвтаназии? Приходилось ли вам принимать такое решение — или, может быть, вы стояли перед похожим выбором с вашим дорогим другом, даже если тот был не хомяком, а собакой, кошкой или человеком? Что вы выбрали и как вы после этого жили с этим выбором?
После: клетка, которую я не могу убрать
Прошла неделя с того дня, а клетка Сони до сих пор стоит на том же месте — с колесом, домиком, поилкой и опилками, и я не могу к этому прикоснуться, потому что иногда мне кажется, что сейчас зашуршит, заскребётся, и оттуда выйдет она, маленькая рыжая с чёрными полосками, любопытная и живая, но этого не происходит.
Как психолог, я отслеживаю свои этапы горевания: отрицание почти прошло, гнев на несправедливость природы ещё теплится, торг иногда приходит по ночам с вопросом «а если бы мы попробовали другой метод?», депрессия накрывает волнами, а до принятия ещё далеко, но я не тороплю себя, потому что знаю: горе не лечится ускорением, его можно только прожить, не пытаясь перепрыгнуть через стадии.
Садик: малина, смородина и земляника
В одном мультфильме сказано, что пока мы помним тех, кого любили, они остаются живы, но я не хочу, чтобы память о Соне была только болью и пустой клеткой, поэтому я решила превратить всю нашу любовь, все пережитые уколы, все часы, когда она спала на моей груди, в то, что будет расти и жить дальше — я посадила садик.
Два куста малины напоминают мне мягкую и нежную шёрстку Сони, куст красной смородины — её глаза-бусинки, землянику — те маленькие тёплые секунды, когда она засыпала у меня на груди, а ещё я посадила просто цветы, потому что это красиво и потому что жизнь должна продолжаться даже после самой горькой потери.
Теперь каждое утро я выхожу в этот садик, поливаю растения, полю сорняки, наблюдаю за ростом растений и жду, когда распустятся новые листья, и я знаю, что корни этой малины, смородины и земляники пьют ту же землю, что и прах моей Сони — она не в коробочке и не в урне, она в малине, которую я через год соберу и съем, и её сладость будет с оттенком горечи, но ведь это и есть настоящая жизнь. Красная смородина кислит, как мои слёзы по утрам, малина сладит, как воспоминания о том, как она подтягивалась с моего пальца, а земляника краснеет к июню, как обещание того, что боль не навсегда и что из неё может вырасти что-то живое и вкусное.
А как вы справлялись с горем, когда теряли кого-то очень близкого? Что было для вас опорой в тот момент: люди, ритуалы, природа, творчество, воспоминания или что-то ещё, о чём я не написала?
И теперь — к вам, мои дорогие читатели
Я написала эту статью вовсе не как инструкцию «как правильно горевать», и я не даю здесь советов и не описываю психологические техники, я просто рассказала про Соню — рыжую сирийскую девочку с тремя полосками и глазами-бусинками, — потому что я уверена: кто-то сейчас читает эти строки и тоже может чувствовать такие чувства, или вспоминать такие моменты, а может, кто-то держит в руках клетку, которую тоже не может убрать, или вспоминает того, кого потерял давно, но до сих пор стыдится глубины своей боли.
Так вот, я хочу вам сказать: разрешите себе чувствовать ровно столько, сколько чувствуется — телу совершенно всё равно, кто именно умер: хомяк, кот, дедушка или даже просто несбывшаяся мечта. Тело знает только одно: был тёплый контакт, и контакта не стало, был ритуал, и ритуал исчез, и это больно, и это абсолютно нормально.
Поэтому я хочу спросить вас:
Был ли у вас кто-то — не обязательно хомяк, не обязательно даже животное, — к кому вы привязались так сильно, что потеря разрывала вас на части, и как вы помогали себе справиться? Что вы сажали, писали, строили, шили или пекли — во что превращали свою любовь, чтобы она не ушла в никуда, или вы просто плакали и ждали, и это тоже ответ, потому что не бывает неправильного способа переживать горе? Расскажите мне, и я отвечу вам не как психолог, а как человек, у которого на груди больше не спит маленький рыжий хомячок по имени Соня, и кто знает — может быть, ваши истории помогут кому-то третьему, кто сейчас читает молча и тоже не может убрать клетку или миску.
Пусть малина растёт, пусть красная смородина кислит и сладит, пусть земляника краснеет к июню, а Соня слушает — теперь откуда-то из-под корней, потому что она навсегда осталась той самой девочкой, которая подтягивалась с одного пальца и молча переносила всё, что ей выпадало, не теряя нежности.
Светлой памяти Сони — сирийского хомячка с тремя чёрными полосками на спинке и глазами-бусинками, которая научила меня, что размер любви не измеряется размером тела.
Если после прочтения вы вспомнили потерю, которую до сих пор носите молча, и вам нужно, чтобы рядом кто-то был — я здесь. Напишите.