Тамара стояла посреди кухни с конвертом в руках, и губы у нее дрожали. Филимон поднял голову от тарелки — жена вообще-то не из плаксивых.
— Что там? Налоговая опять?
— Выиграла, — прохрипела она. — Путевку. На море.
Филимон отложил ложку. Море. Слово звучало так же невероятно, как полет на Луну или выигрыш в лотерею. Хотя, собственно, это и был выигрыш — Тамара полгода назад заполняла какой-то купон в магазине, даже не думала, что разыграют по-настоящему.
— Какое море?
— Черное. Отель четыре звезды. Питание включено. Четырнадцать дней.
Она произнесла это таким голосом, будто зачитывала приговор.
Филимон встал, подошел, вырвал конверт. Читал молча, шевеля губами. Путевка настоящая, печать, даты — через три недели. Одноместное размещение.
— Одноместное, — повторил он вслух.
— Ну да, — Тамара села на табурет. — На одного. Я думала, может, ты со мной? Но тогда хозяйство, куры, огород, корова же отелится скоро.
Филимон молчал. В голове роем крутились мысли, одна тревожнее другой. Жена в купальнике на пляже. Жена одна среди толпы. Жена, которая в сорок семь выглядит так, что мужики до сих пор оборачиваются, хоть она и не замечает. Руки, правда, рабочие, пятки загрубевшие, но лицо — ничего, глаза синие, волосы густые. И фигура при себе. Куда ей одной на море?
— Не поедешь, — отрезал он.
Тамара вздрогнула.
— Как не поеду?
— А так. Опасно. Ты там ни разу не была, не знаешь, как что. Украдут — и ищи потом.
— Филимон...
— Сказал — не поедешь!
Он вышел во двор, хлопнув дверью. Постоял у сарая, покурил. Внутри все сжималось от тоски и страха. Не за деньги даже — путевка бесплатная. А за нее. Вдруг утонет? Плавать ведь толком не умеет, в пруду пару раз полоскалась, и то по колено. Или мужики какие пристанут?
Ночью не спал. Тамара тоже не спала — лежала отвернувшись, и Филимон чувствовал, как подушка под ее щекой мокрая. К утру не выдержал.
— Ладно, — буркнул в потолок. — Езжай.
Она обернулась, лицо опухшее.
— Правда?
— Только смотри там. Никуда одна не ходи. На пляже у всех на виду сиди. И звони каждый день.
Тамара прижалась к нему, всхлипнула. Филимон обнял неловко, погладил по спине. Сердце болело, но отказать не мог. Всю жизнь мечтала — море увидеть. Только на картинках и видела, да в сериалах.
Три недели пролетели мгновенно и мучительно долго одновременно. Филимон собирал ей сумку: положил запас валерьянки, пластырь, таблетки. Тамара металась по дому, примеряла единственный купальник — синий, старый, купленный лет десять назад для санатория. Сидел нормально, но рядом с ним Филимон положил тунику. Широкую, длинную.
— Это зачем?
— Чтоб не сгореть, — соврал он. На самом деле — чтоб не разглядывали.
До автостанции довез на машине, до автобуса проводил. Стоял, махал рукой, пока автобус не скрылся за поворотом. Вернулся домой — пусто, тихо, даже куры как-то неохотно квохчут.
Тамара добралась до моря к вечеру. Когда вышла из автобуса у отеля, ноги подкосились — не от усталости, а от запаха. Море пахло по-другому. Не тиной и ряской, как пруд, а чем-то соленым, горьким, огромным.
Номер на пятом этаже, с балконом. Тамара бросила сумку, выбежала на балкон — и замерла.
Море.
Оно лежало внизу, синее, бескрайнее, дышало волнами. Пальмы у бассейна качались на ветру. Где-то играла музыка, смеялись люди, работал фонтан.
Она стояла, держась за перила, и плакала. От счастья, от того, что наконец-то дожила до этого момента.
Утром спустилась на завтрак — шведский стол, по телевизору только видела. Накладывала в тарелку осторожно, по чуть-чуть, стесняясь. Девушки вокруг в коротких платьях, на каблуках, макияж, прически. А она в юбке до колена, в простой блузке, с косой. Деревня — так и написано на лбу.
На пляж пошла в одиннадцать. Взяла полотенце, надела купальник, сверху тунику — как велел Филимон. Шезлонги стояли рядами. Тамара подошла к одному, потянула — не открывается. Попробовала второй — щелкнуло, но спинка не поднимается. Третий раскрылся резко, чуть пальцы не прищемил.
Разложила полотенце, села, огляделась. Девушки вокруг в бикини, загорелые, стройные, как в журналах. Мужчины накачанные, в плавках, кто-то в татуировках. Тамара поежилась, одернула тунику.
Море плескалось в десяти метрах. Манило. Она встала, подошла к кромке воды, сняла сланцы. Волна накатила, облизала пятки — теплая, ласковая. Тамара ойкнула, отскочила, рассмеялась. Зашла по щиколотку, потом по колено. Дальше страшно — глубина, а плавать не умеет.
Постояла, повернула обратно. Мужчина на соседнем шезлонге смотрел на нее из-под панамы, усмехаясь. Тамара покраснела, натянула тунику ниже.
Так прошло три дня. Загорала в тунике, до колена заходила в воду, ела осторожно, звонила Филимону каждый вечер.
— Как ты там? — голос мужа звучал встревоженно.
— Нормально. Море красивое. Загораю.
— Никто не пристает?
— Нет, Филя. Все в порядке.
Правда была еще обиднее. На нее вообще никто не смотрел — она в тунике до колен, в платке на голове, среди загорелых красоток была как корова на льду.
На четвертый день Тамара решилась — сняла тунику. Осталась в купальнике. Села на шезлонг, расправила плечи. Кожа на солнце сразу заныла — непривычно, жарко. Но приятно.
Минут через двадцать рядом с грохотом раскрылся шезлонг. Тамара открыла один глаз.
Мужчина. Высокий, загорелый, мускулистый. Волосы длинные, волнистые, до плеч. Плавки белые. Улыбка белозубая. Прямо как в кино — Тарзан.
Он разложил полотенце, плюхнулся на шезлонг, потянулся, мышцы перекатились под кожей. Тамара отвернулась, уставившись в море. Сердце колотилось — непонятно отчего.
Минут пять сидели молча. Потом он повернулся к ней.
— Добрый день.
Голос бархатный, с легким акцентом.
— Здравствуйте, — Тамара кивнула, не глядя.
— Вы не могли бы мне помочь?
Она обернулась осторожно.
— С чем?
Он протянул тюбик — солнцезащитный крем.
— Спину намазать не могу. Один отдыхаю, некому. Вы не откажете?
Тамара уставилась на тюбик, потом на него, потом на его широкую спину. В голове что-то щелкнуло.
Все предупреждения Филимона, все страхи, вся неуверенность — все вдруг вылилось в одну фразу. Тамара вскочила и заорала на весь пляж:
— Вот нахал! Внимания ему захотелось! Я сюда не на твою спину любоваться приехала, а море посмотреть! А ты тут крутишься, отвлекаешь, покоя не даешь! Иди отсюда, Тарзан недоделанный!
Пляж замер. Музыка продолжала играть, волны — шуршать, но люди перестали двигаться. Все головы повернулись к Тамаре.
Мужчина побелел под загаром, вскочил, схватил полотенце и сбежал так быстро, будто за ним гналась стая собак.
Тамара тяжело дышала, оглядываясь. Вокруг на нее смотрели с изумлением, кто-то переглядывался, кто-то прятал улыбки. Девушка на соседнем шезлонге открыто хихикнула.
— Ну что?! — Тамара вскинула подбородок. — Отдыхать приехала, а тут… приставания!
Села обратно, скрестила руки на груди. Сердце колотилось, щеки горели. Но внутри — странное торжество. Она справилась. Не поддалась. Филимон будет доволен.
Остаток дня к ней никто не подходил. Люди на соседних шезлонгах собрали вещи, перебрались подальше. Кто-то украдкой показывал на нее пальцем, кто-то крутил у виска. Женщина в широкополой шляпе покачала головой с жалостью — мол, деревня приехала, что взять.
Тамара видела все это, но не обижалась. Наоборот — облегченно выдохнула. Теперь никто не будет мешать. Можно спокойно море слушать, на волны смотреть, загорать.
Тарзан больше на пляже не появлялся.
Дальше началась настоящая жизнь — оставшиеся дни отпуска прошли без помех. Лежала на шезлонге одна — вокруг радиус пустоты метра три, никто близко не ложился. Жарилась на солнце с утра до вечера, не замечая, сколько времени проводит там. Тунику не надевала — зачем, если никто не пристает? Купила в магазине при отеле огромные солнечные очки.
Ходила к морю, стояла по пояс, держась за буйки. Научилась плескаться, смеялась, когда волна накрывала с головой. Ела на шведском столе все подряд, не стесняясь. Покупала мороженое, пила коктейли с зонтиками.
Каждый вечер звонила Филимону. В тот вечер после случая с Тарзаном позвонила взволнованная.
— Как дела?
— Прекрасно, Филя. Грею бока, отдыхаю. Красота.
— Никто не пристает?
— Один попытался, — вздохнула она. — Тарзан.
— Кто?!
— Тарзан. Красивый такой. Но я ему сразу показала, где раки зимуют.
Филимон на том конце молчал, переваривая. Тарзан? Солнечный удар у нее, что ли?
— Томочка, ты там того… воды больше пей. И в тени посиди.
— Хорошо, хорошо.
Но в тени она не сидела. Загорала, пока кожа не стала красной, потом бордовой, потом коричневой с красным отливом.
Когда в последний день собирала вещи, посмотрела в зеркало — и ахнула. Лицо цвета переспелого помидора, вокруг глаз белые круги от очков, нос облез. Руки и плечи обгоревшие. Зато улыбка — до ушей. Счастливая. Отдохнувшая.
Филимон встречал на автобусной станции. Высматривал жену в толпе, когда она вышла — не узнал. Прошел мимо, обернулся. Женщина в очках, красная, как вареный рак, с чемоданом, улыбается.
— Томка?!
— Филя!
Она бросилась к нему, обняла. Филимон застыл, глядя на ее лицо.
— Ты что… сгорела?
— Загорела! — поправила она гордо.
— Это не загар, это… ожог какой-то. Вокруг глаз белое.
— Очки носила. Красивые, смотри!
Достала из сумки огромные очки с блестящими стразами. Филимон покачал головой.
— Ладно. Главное — живая. Ты там… того… никого не спугнула?
Тамара рассмеялась.
— Ни одного! Тарзана только. Такой красавец — мускулы, волосы! Но я ему сразу по шапке дала словами. Больше не появлялся.
Филимон вздохнул с облегчением. Снова этот Тарзан. Точно — перегрелась. Но она приехала целая, невредимая, счастливая. И это главное.
Вел ее к машине, неся чемодан. Тамара болтала без умолку — про море, про пальмы, про шведский стол, про коктейли. Глаза сияли, несмотря на красное лицо.
Дома соседка Клавдия вышла на крыльцо, увидела Тамару — и рот раскрыла.
— Господи, Томка, ты чего такая?!
— Южный загар, Клавдь!
— Это не загар, это пожар! Сметаной мазать надо!
Но Тамара только смеялась.
Вечером сидели за столом. Филимон наварил борща, поставил хлеб, сметану. Тамара ела, морщась — губы потрескались. Но все равно улыбалась.
— Море, Филя, это что-то. Такое большое... бесконечное. Стоишь на берегу — и кажется, весь мир перед тобой.
— Угу, — Филимон кивал, подливая ей борщ. — А корова, между прочим, отелилась. Бычок. Крепкий.
— Правда? — Тамара оживилась. — Как сама-то?
— Нормально. Я справился. Ветеринара вызывал, но она сама управилась.
Тамара потянулась через стол, накрыла его руку своей — красной, облупившейся.
— Спасибо, что отпустил.
Филимон буркнул что-то невнятное, отвернулся. Горло сдавило. Две недели места себе не находил, по десять раз на день звонил, ночами не спал. Но отпустил.
На следующий день Тамара пошла в магазин. Все на неё пялились. Тетка Нюра у прилавка аж за очки схватилась.
— Томочка, да ты ж вся багровая! Что с тобой?
— На море была, загорала.
— Какой загар?! Ты ж как свекла!
— Пройдет, — Тамара махнула рукой. — Зато душу отвела.
У магазина собралась толпа. Все расспрашивали — как там, на курорте? Что ела? Где жила? Дорого?
— Бесплатно, выиграла путевку, — объясняла Тамара. — Море теплое, еды полно, номер с балконом. Красота!
— А мужики там? — хихикнула молодая Ленка. — Небось приставали?
— Один пристал, — серьезно кивнула Тамара. — Тарзан. Но я его быстро осадила.
Толпа замерла.
— Какой Тарзан?
— Ну, красивый такой. Мускулистый. Попросил крем на спину намазать. Я ему — вали отсюда, покоя не даешь!
Бабы переглянулись. Тетка Нюра покачала головой.
— Солнце ей мозги спекло, — вздохнула она. — Филимон, ты бы ее к врачу свозил.
Но Филимон только улыбнулся. Пусть говорят. Зато жена счастливая вернулась.
Дня через три Тамара начала облезать. Кожа сходила лоскутами, под ней проступала новая — нежная, розовая. Она намазывалась сметаной, кефиром, облепиховым маслом. Филимон морщился, когда она ложилась рядом — пахло, как из молочного цеха.
— Томка, ты там вообще солнцезащитным кремом пользовалась?
— Забывала, — призналась она. — Увлекалась. Столько лет ждала — вот и загорала от души.
Он покачал головой, но промолчал.
Через неделю краснота спала. Тамара посветлела, кожа стала ровной, золотистой. Вокруг глаз белые круги остались — как у енота. Но ей нравилось. Смотрела в зеркало и улыбалась — память о море.
Вечерами рассказывала Филимону. О том, как волны накатывали, как чайки кричали, как дельфины вдалеке прыгали. О шведском столе, где двадцать видов салатов. О музыке, что играла у бассейна. О пальмах, что шуршали на ветру.
Филимон слушал, кивал. Иногда вставлял:
— А у нас курица сдохла. Старая уже была.
Или:
— Сосед забор чинил, говорит, помочь надо бы.
Тамара сначала раздражалась — вот он опять, о своем. Но потом понимала — это его мир, его жизнь. И ее тоже. Море было чудом, мечтой. Но дом — здесь.
Жизнь вернулась в привычное русло. Вечерами сидели на крыльце. Тамара закуталась в платок, Филимон курил.
— Филя, — сказала она тихо. — А давай в следующем году вместе поедем? Я еще раз выиграю. Или накопим.
Он затянулся, выдохнул дым.
— Куда вместе?
— На море.
Филимон помолчал.
— Не, я не мастак по этим делам. Ты там в тунике ходила, в очках. А я что делать буду? В плавках на шезлонге лежать? Не мое это.
— Но я тебе все покажу! Море, пальмы...
— Томка, — он повернулся к ней. — Ты съездила, посмотрела. Хорошо. Я рад, честно. Но мне и тут нормально. Мое море — это пруд за огородом. Моя экзотика — когда корова двойню принесет.
Тамара хотела спорить, но промолчала. Посмотрела на него — крепкий, с сединой, руки рабочие, лицо обветренное. Не Тарзан. Но ее. Надежный.
— Ладно, — кивнула она. — В гостях хорошо, а дома лучше.
Читать ещё: