Обычный странный Горький

На днях соцсети довольно широко праздновали день рождения Алексея Максимовича — нашего пролетарского, модернистского, неоднозначного, ницшеанского, сверхчеловеческого, а может быть, слишком человеческого, такого вот «русского гения от сохи» в широкополой шляпе. Цитировали книгу литературоведа Павла Басинского, вернувшего «судьбу и биографию», когда о Горьком не говорили, фыркали, делились впечатлениями от спектаклей — в Вахтанговском, в Театре Наций, в «Театральном особняке». Самым обсуждаемым оказался «Горький. Любовь» Филиппа Гуревича — там, где на фоне минималистичной черной сценической коробки исповедуются три гражданских и одна законная.

Несмотря на нервный тик от классификаций по принципу ламповый гарем великих (женщины Есенина, собаки Качалова, скрипки Страдивари, парики мадам Помпадур), спектакль мне, в основном, понравился: действующими лицами пьесы Екатерины Гуземы оказались не какие-то там чудные мгновения, а очень даже самобытные личности. Одна только его последняя любовь, «шпионка всех разведок» Мария Закревская-Бенкендорф-Будберг чего стоит. Аристократичная, с ленцой, харизматичная и роковая Мура (Анастасия Светлова) влюбляет в себя с первой мизансцены, в которой она, впрочем, как и во всех остальных, едва успевает уворачиваться от оплеух невидимки-энкэвэдэшника. Боа и клатч на полу, вечернее шелковое платье разодрано, а дама, между прочим, уже не юная, кокетничает, размазывая кровавую юшку. Немедленно получает снова, и снова отпускает уайльдовские остроты.

Зато первая подруга пролетарского классика Ольга Каминская разыгрывает опороченную инженю — то вина у зала попросит, то про какую-то лодку что-то говорит. И не сказать, чтобы старшая на десять лет Каминская была наивной и что баронесса Бенкендорф-Будберг постоянно пребывала в застенках. Как известно из посвященной ей «Железной женщины» Нины Берберовой, эта фам-фаталь дожила до глубокой старости, стала «очень толстая, очень болтливая и похожая на клоуна». Но pars pro toto. Популярный в драматургии троп, возводящий частный эпизод в ранг фатума, понадобился постановщику для того, чтобы подточить советский благостный канон про муз в пользу современного, более «трушного».

«Женщины гения» очень даже на него злы. Вот, например, единственная законная Екатерина Пешкова-Волжина, потерявшая малолетнюю дочь, пока муж колесил по Америке с Марией Андреевой, вспоминает, что начинающий сочинитель был настолько незавидным для юной дворянки женихом, что мать ссылала ее к тетке, в Сумы.

Разлучница, актриса и заметный большевистский деятель Мария Андреева в исполнении игравшей Гамлета Лауры Пицхелаури и вовсе носится по сцене разъяренной фурией. А Мура как бы не при делах, представляется его пресс-секретарем.

«Обычный мужик, — вынесла вердикт одна из актрис после премьеры, — изменял, пускался во все тяжкие, был требователен и очень жесток», а одна из журналисток добавила в своей рецензии, — «он был абьюзер».

Как рассказал Филипп Гуревич, ему хотелось показать про Горького без Горького. Его, и правда, нет в спектакле — на сцене картонные мужские спины, напоминающие болванов для стрельбы, светящийся шар, расписанный мелом задник с именами героинь. Сергей Есенин вот в своей сценической фем-эпопее от начала до конца присутствует, а Горький — почему-то только в третьем лице.

Видела я и другой спектакль про Горького без Горького — обворожительную, кукольную «Историю одной фотографии» и тоже на Малой сцене Театра Наций. Только там, благодаря фантому, воссоединяется молодая, распрощавшаяся было пара. Они пишут сценарий. И тоже — понять непостижимый горьковский миф пытаются на расстоянии. Через судьбу советского фотографа, мечтавшего сделать портрет буревестника революции, но разозлившего автора «Несвоевременных мыслей» бездумной верой в пролетариат и ненавистное ему крестьянство. Тот самый горьковский «чертополох», казнивший в прорубе избитого вора, привязывающий женщин к лошади и ржущий над осунувшейся, охромевшей императрицей, чертополох, разросшийся на поле его мечты. В своей более чем десятилетней горьковской биографии «Страсти по Максиму» Павел Басинский предположил, что драматургия судьбы Горького такова, что «прописать» в ней интригу, разложив злодеев и жертв, невозможно. Хозяин роскошной вилы в Сорренто и бурлак, бунтарь и конформист, основоположник соцреализма и ницшеанец Горький отпугивает и манит, загорается и гаснет — мерцает его наследие, его роскошные подруги-интеллектуалки, променянные в конце концов все разом на акушерку Липочку, мерцает его загадочная смерть. Но вот что интересно — о Горьком пишут в соцсетях, снимают кино, ставят в театре. Объявленный в Перестройку символом противоречий, он входит в новый мейнстрим. И, кажется, я поняла как — он «странный». И это уже давно не ругательство. А среди зумеров и тех, кто и того моложе, даже комплимент.