- "Когда-то Россия имела свою политику, притом—единственную, обращённую на все четыре стороны света, и такая политика, поддерживаемая огромным давлением внутренних сил, казалась со всех сторон внушительной".
- "Уменьшение внутреннего сопротивления, снятие пограничных подпорок неминуемо повлечёт за собою всё более наглый внешний напор".
- "Ясно, что если армия может компрометировать государственную политику, то и политика—армию".
- "Инородческие окраины наши не обогащают казну, а до сих пор разоряют её".
- "...именно в этом заключается наш национальный вопрос: не в панславизме, никому не нужном, а в панруссизме, нужном русскому, до сих пор разорванному народу. Политическая секта мазепинцев не в силах противиться тысячелетнему племенному единству, которое совершенно совместимо с автономией местных наречий и культур".
Статья "Общая разверстка", 16 октября 1912 г.
Со времени манчжурского разгрома цель нашей политики состоит как будто в том, чтобы быть не нашей политикой, а политикою наших врагов. На Востоке,—как мне говорил один сведущий дипломат,—русская политика есть японская политика. Мы делаем лишь те шаги, какие одобряет министерство иностранных дел в Токио. На юге (в Персии) русская политика есть английская политика. Здесь нашей политикой управляет министерство иностранных дел в Лондоне. На Балканском полуострове русская политика есть австрийская политика, и за смертью гр. Эренталя ею командует гр. Берхтольд. На севере кроме Финляндии у нас нет врагов, и потому русская политика есть финляндская политика. В конце концов, несмотря на невежливые постановления наших законодательных палат, управляет финляндской политикой Гельсингфорс, а не Петербург.
Мне кажется, что иметь слишком много политик—и всё чужих, не своих собственных,—недостойно великой державы и невыгодно для неё. Когда-то Россия имела свою политику, притом—единственную, обращённую на все четыре стороны света, и такая политика, поддерживаемая огромным давлением внутренних сил, казалась со всех сторон внушительной. Может быть, горькая необходимость, а может быть, и недостаточное понимание окружающей обстановки заставляют теперь Россию во все стороны раскланиваться, всюду—с несколько стыдливой улыбкой—пятиться назад, подхватывать с видом восторга чужие лозунги и верхом гордости своей объявлять солидарность со взглядами врагов.
Результатом отказа от своей личности является потеря без боя крайне существенных позиций на Дальнем Востоке, и на Среднем, и на Ближнем. Без боя мы очистили Польшу, в ответ на что Пруссия придвинула к нашим западным границам несколько корпусов. Без боя мы ушли из Финляндии и без боя же фактически ушли из Персии: вместо покорного России шаха там теперь царствует покорная Англии анархия. Уменьшение внутреннего сопротивления, снятие пограничных подпорок неминуемо повлечёт за собою всё более наглый внешний напор.
Природа не любит пустоты. Если мы не сумеем достаточно быстро развить вооруженного отпора,—натуральных сил для этого у нас свыше меры,—то не спасут Россию от покушений на её территорию ни уменье г. Извольского хорошо позавтракать в Бухлау, ни партия в бридж, сыгранная г. Сазоновым в Бальморале. Турецкие дипломаты тоже ведь умеют и завтракать, и участвовать в пикниках...
Сколько бы ни ухищрялись наши чиновники иностранных дел, единственным устоем безопасности народной служит сильная и храбрая армия. Но одной армии ещё недостаточно, чтобы иметь рассудительную политику. С очень сильной и храброй армией в течение трёх царствований (Павла I—Николая I) русская политика состояла на европейской службе, и в частности у Пруссии и Австрии. С очень сильною когда-то и отважной армией Турция довела свою пятисотлетнюю империю до распада. Ясно, что если армия может компрометировать государственную политику, то и политика—армию.
И отдельному человеку, и великому народу нужно знать, чего хотеть, нужен тот «категорический императив» Канта, который служил бы основною целью и мерою поведения. Мне кажется, императив этот один и тот же и для крохотной индивидуальности, и для огромной. С тех пор, как свет стоит, есть только две политики, и о них следует хранить ясное представление, как о добре и зле.
Одна политика честная, другая—разбойничья, какими бы гербами и знамёнами ни декорировалась. Если сличить политики отдельных народов, то вы увидите, что все они не лишены разбойничьего оттенка, но одни всё-таки тяготеют к божеским заветам, другие—к дьявольским (говорю о дьяволе не потому, чтобы верил в рога и в хвост врага рода человеческого, а потому, что верю в математический минус, если существует плюс). Русская политика, при всех своих грубых ошибках, стоит на сравнительно чистом пути, австрийская же—на явно не чистом.
Сколько ни обвиняют Россию в завоевательных стремлениях, она из всех великих стран наименее похожа на завоевателя. Латины (в лице Рима) завоевали мир, Германцы завоевали римскую империю, Монголы—целый ряд империй, Англосаксы—ряд материков. Даже семиты (в лице Арабов) обнаружили страсть к великим завоеваниям. Одно лишь славянское племя не обнаружило ни страсти, ни способности к захватам. Если Россия занимает поверхность, равную ⅙ части земной суши, то ведь на три четверти это огромное пространство есть результат мирного занятия, а не завоевания. Неужели мы делали когда-нибудь серьёзные походы в приполярные тундры, в область бесконечных лесов и песчаных пустынь? Всё это, до сих пор почти безлюдное, пространство таковым было и прежде.
Вся Сибирь «завоёвана» горстью казаков, которых едва ли хватило бы на хороший полк. Оттеснённое к полярному океану, славянское племя постепенно втянулось в неизмеримый «гиблый» край, где доживали свой век ещё ранее загнанные туда народцы, вырождавшиеся от непосильной борьбы с природой.
Как нельзя назвать завоеванием занятие Австралии или Канады, так нельзя рассматривать и русскую территорию продуктом завоевания. Это была бесконечная «заимка», захват rei nullius (захват ничейной вещи - лат.), стихийное расплывание плохо связанного племени по дикой и глухой равнине.
Тем же способом, что Сибирь, занята Южная Россия и Прикавказье. Завоеваниями—да и то с натяжкой—можно считать лишь Финляндию, прибалтийский край, Польшу, часть Бессарабии, Крым и часть Кавказа. Но ведь общая площадь этих окраин прямо ничтожна в сравнении с незавоёванной территорией империи. Что мы и эти-то клочки завоёвывали без всякого увлечения и без определённого плана, доказывает то, что мы до сих пор не использовали этих завоеваний для себя. Инородческие окраины наши не обогащают казну, а до сих пор разоряют её. Владычество наше остается призрачным не только в Финляндии и в прибалтийском крае, но даже в Польше: наиболее родственная нам, эта окраина остаётся и наиболее враждебной. Разве так покоряют настоящие завоеватели? Как они покоряют, для этого достаточно переехать границу у Вержболова и поглядеть, что делается в Познани.
Крайний неуспех обрусительной политики доказывает, что обрусительная политика—наименее русская из всех возможных. Мы, если бы иногда и хотели, то просто-напросто не умеем воровать, не умеем захватывать чужое и превращать в своё. Собака на сене—согласитесь—не классический образчик завоевателя. Если иные патриоты сокрушаются этим качеством Русских, как органическим недостатком, то, мне кажется, последним нужно гордиться.
Идеалом славянского племени—пока его не сбивают с толку—является сиденье на своём месте и пользование своим добром. Этим и отличалась национальная наша политика до Петра. Не мы завоёвывали, а нас, к сожалению, завоёвывали —и Литва, и Татары. Чтобы освободиться от своих угнетателей, мы поневоле должны были разгромить их зародышевые царства на Волге и Немане, но это было не нападение, а завершение обороны.
Насколько несвойственно нам завоевание, показывает судьба новгородской вольницы и казачества: то и другое считалось озорством, близким к разбойничеству, и не встречало сколько-нибудь деятельной государственной поддержки. Окружённые язычниками и магометанами, наши предки никогда не думали о крестовых походах. Удельная Русь не могла справиться даже с Печенегами и Половцами, не могла отразить даже 300-тысячную татарскую орду. Может быть, в эти века это был роковой недостаток, но окончательный результат—гибель наших завоевателей и торжество покорённого народа русского показывает, что завоевательная политика вообще не наилучшая. Нашествие напоминает наводнение: удел его схлынуть, и осохший материк остаётся материком.
Мы присутствуем теперь при нескольких развязках завоеваний. Манчжуры в Китае, Каджары в Персии, Османы на греко-славянском юге, Арабы в африканском побережье,—всюду власть завоевателей отмирает, продержавшись едва лишь несколько столетий.
Как в глубокой древности, так и теперь—завоевание доказывает крайнюю непрочность своей природы. Поразительно, с какою лёгкостью разрушались царства, сооружённые с величайшим кровопролитием. Вы скажете, что теперешняя действительность доказывает иное. То, что захвачено Англо-Саксами или Немцами, захвачено, по-видимому, очень прочно. Так ли, однако?
Европейцы прочно укореняются там, где являются не завоевателями, а истребителями населения, например, в Америке и в Австралии. Но это возможно лишь в странах, где население вообще недалеко от животного состояния, и где оно ещё до появления европейцев в силу каких-то причин начало вымирать. Там же, где население способно к самокультуре и культуре вообще, завоевания Англичан и Немцев очень непрочны. Разве Индия не накануне того, чтобы сбросить с себя английское владычество? Мы плохо следим за национальным движением в этой стране, ибо оно, будучи тайным, недоступно наблюдению, но даже явные признаки брожения таковы, что может быть не пройдёт и десятилетия, как Англии придётся попрощаться с своей индийской империей. Вероятно, придётся уйти ей и из Египта, где национальное движение разгорается из года в год. Фактически Англия уже ушла с юга Африки, ибо покорённые голландские республики получили автономию. И вообще, если чем держится гордое владычество царицы морей, то лишь принципом полной свободы колоний, т.е. фактическим упразднением имперской власти, кроме общего титула. Может быть, это лучший удел завоевания, но всё же граничащий с его крушением. Даже в самой Англии разве мы не дожили до «гомрулей» (*Home Rule)—не только в Ирландии, но даже в Шотландии и Уэльсе?
Немецкие завоевания не более прочны. Не будем говорить о таких микроскопических опытах, как полунемецкий Эльзас с Лотарингией (уже есть проект обращения этой автономной области в особое государство), или о датских и польских клочках. Судьба их ещё не успела определиться. Если где Немцы имеют давние завоевания, то это в Австрии. Но разве мы не присутствуем теперь при начинающейся ликвидации австрийской империи? Один из старых захватов её—Венгрия—уже отделилась от Австрии и связана с нею лишь истлевшим пергаментом. Первый толчок—хотя бы в виде неизбежной смерти престарелого императора—и Мадьяры объявят себя независимыми.
А разве Чехия, по тону её национальной жизни, по её горячему патриотизму, по её народной самообороне, похожа сколько-нибудь на прочное завоевание Немцев? А разве австрийские Поляки совсем-таки помирились с завоеванием их Немцами? Или, может быть, искренно примирились со своею участью Сербо-Хорваты и Галичане? Хотя габсбургская корона сложилась путём не столько завоеваний, сколько семейных узурпаций (Tu felix Austria nube!*),—но именно эта разноплеменная монархия может служить клиническим, так сказать, примером противоестественности подобного империализма.
Скажите, осуществляет ли австрийская империя мир народов, вроде древней Pax Romana? Напротив. Хотя австро-венгерские народы довольно редко дерутся между собою, зато достаточно угнетают друг друга и ненавидят чисто болезненной ненавистью. Немцы угнетают всех понемножку, Венгры—Славян и Румын, Поляки—Русских и т.д. Чем дольше тянется «мирное» сожительство под одною крышей, тем ненависть разгорается больше. Подобно Англии, Австрия пробует осуществить не варварскую, вроде Турок, а культурнейшую систему империализма—с широкой местной автономией. Но чем полнее свобода отдельных частей монархии, тем нелепее становится общая их связь. У нас не принято интересоваться внутреннею политикой Австрии, а ведь она ужасна. Эта империя, базируясь на Германии, как будто прогрессирует и растёт. Она без войн делает захваты. Она без войн собирается делить не только Турцию, но и Россию. Но кто же в Австрии уверен в завтрашнем существовании самой Австрии? Первый ощутительный удар—и парадоксальное государство Габсбургов рассыплется, как рассыпается вопреки всем подпоркам Турция. Не миновать, конечно, и другим пёстрым империям неизбежного развала—сон Навуходоносора, истолкованный Даниилом (о разносоставном идоле), имеет вечно пророческое значение (Дан. II 43)**.
Не нужда народов, а исключительно тщеславие заставляет сильные страны присоединять соседей. Но Бог поругаем не бывает. Порок наказывается: перетащив врага в свою границу, вместо того, чтобы удерживать его за границей,—всегда получают внутреннего врага вместо внешнего. Это увеличивает количество, но понижает качество населения, вносит расколы и раздоры и подтачивает национальный дух. Капитал единого патриотизма разменивается на местные патриотизмы, непримиримые между собою. Спрашивается, что же мешает народам, теснящим друг друга, разрастаться? Да кажется, уже не многое мешает—и мы близки, по-видимому, к гигантской политической перетасовке, когда новые, созревшие национальности вдруг выйдут из личиночной омертвевшей кожи.
Австрия угрожает России сокрушительной войной, разгромом, разделом наших земель. Австрия собирается на наш счёт расширить свою кунсткамеру народностей, отобрав у нас Польшу, Бессарабию, Малороссию. Но что если в действительности произойдёт обратное? Что если, треснувшись, вроде Наполеона о Россию, сама плохо склеенная Австрия рассыплется на куски? Мне это кажется и вероятным, и очень желательным. После развала Турции, несомненно самым крупным благодеянием для народов было бы исчезновение придунайской империи. Чрезвычайно трудно придумать, кому собственно она нужна. Немцам? Но Немцы австрийские явно тяготеют к общему фатерланду и гибель Австрии закончила бы великий замысел Бисмарка— объединение германских народов. Германия сразу и без всяких жертв достигла бы последней цели, священной для всякого национального государства. Она соединила бы под общим знаменем всех своих детей, захваченных соседями. Кто же стал бы плакать по Австрии? Для её соседей—великих держав—группа маленьких держав, вместо одной огромной, представляет явные выгоды. Такая группа, нейтрализующая сама себя взаимным соперничеством, облегчила бы северный фронт Италии (не говоря о разрешённой наконец Irredent-е), облегчила бы южный фронт Германии и западный России. А сами народы Австрии, высвободившись из железного обруча габсбургской короны, считали бы этот день своим воскресением из мёртвых. И Венгрия, и Чехия, и Румыния, и Польша, и Сербо-Хорватия, и может быть другие более мелкие национальности, сделавшись независимыми, зажили бы счастливой жизнью маленьких культурных стран—Голландии, Бельгии, Люксембурга, Дании, Швеции, Норвегии, Швейцарии,—примыкая к группе таких же освобождённых балканских народов. Разверставшись по-братски, признав этнографические границы—политическими, и великие, и малые народы могли бы наконец почувствовать, что благословение вечного мира не мечта, что под общим небом и светлым солнцем всем достаточно места—для добрых целей. Отбросив на секунду политическое тщеславие, отбросив спесь слишком старых династий, претензии их управлять не только народами, но и стадами народов,—не признаете ли вы, что наиболее простое решение было бы и нравственно-идеальным, и политически наиболее для всех выгодным?
Весьма возможно, что готовящееся столкновение великих держав, разрушив Австрию, внесёт некоторые поправки и в строение её соседей. Может быть, и другие державы, владеющие клочками чуждых им народностей, согласились бы освободить их ради достижения высочайшей цели— всеобщего мира. За уступку Познани Польше Германия была бы с лихвой компенсирована немецкими провинциями Австрии, а Россия за польский плацдарм (уже оставленный нашей армией и беззащитный) была бы с избытком вознаграждена Червонной Русью. Ведь именно в этом заключается наш национальный вопрос: не в панславизме, никому не нужном, а в панруссизме, нужном русскому, до сих пор разорванному народу. Политическая секта мазепинцев не в силах противиться тысячелетнему племенному единству, которое совершенно совместимо с автономией местных наречий и культур.
И ещё раз спрашиваю: кто стал бы плакать по Австрии? «Если бы не было Австрии, её следовало бы создать»,—сказал знаменитый дипломат, пародируя слова Вольтера о Боге. Но известно, какою нравственной низостью отличался этот дипломат при крайне изворотливом уме. Никакими софизмами нельзя опровергнуть того бьющего в глаза факта, что многонародная Австрия, подобно Турции, в течение веков являлась могилой своих народов, затем тюрьмою их и теперь эволюция её дошла до роли «дома предварительного заключения». Ещё один исторический этап, и двери этого дома должны распахнуться, и вслед за этим в Средней Европе должно повториться то же, что в Южной. Как Италия полвека назад сбросила австрийское владычество, а балканские народы—турецкое, так Венгры, Поляки, Сербы, Чехи, Хорваты, Румыны, Русские и др. должны наконец свергнуть ненавистное всем им австрийское иго. Это, вы скажете, слишком давняя мечта, чтобы ей осуществиться. Но народы долговременнее всякой мечты. Не на наших ли глазах совершается чудо истории—воскресение балканских народностей из-под полутысячелетнего ига? Основная честь этого подвига принадлежит России: она рядом освободительных войн создала зачатие тех героических царств, которые теперь сами доколачивают Турцию. Почём знать, может быть, эта же роль России повторится и в отношении Австрии. Последняя с великою дерзостью притязает на весь юг России. Но ей не худо бы вспомнить, что всем югом России уже владели когда-то и Польша, и Турция—и обе не удержали в своих руках преступного захвата, а поплатились за него своим существованием. Россия, вообще говоря, самая мирная из держав: высшая гордость её народа быть «святою Русью». Но когда ставится вопрос о её единстве и существовании, Россия всегда встречала благословение Божие на смертный бой, всегда собирала священную силу своего народа и давала грозный отпор...
Политике русской пора перестать быть политикою иностранцев. Пора ей сделаться национальной. Став таковой, она встретила бы поддержку не только в южном славянстве, но может быть в самом сердце своих ближайших врагов.
---------------------------------
*«Bella gerant alii, tu felix Austria nube» — знаменитая поговорка, которая характеризует брачную политику Габсбургов. Её перевод — «Пусть другие ведут войну, а ты, счастливая Австрия, выходи замуж».
**Сон Навуходоносора, истолкованный Даниилом, описан в книге пророка Даниила (2:31–35). Во сне царь увидел огромного истукана, у которого голова была из чистого золота, грудь и руки — из серебра, чрево и бёдра — медные, голени — железные, а ноги — частью железные, частью глиняные.
Даниил объяснил сон как историю о будущем мире. Четыре части истукана — четыре мировые державы, сменяющие одна другую. Камень, отделившийся от горы, — это пятое царство, которое сокрушит все остальные, распространится по всей земле и будет существовать вечно.
Сновидение было ответом на думы царя о том, что будет после него, о том, останется ли созданная им монархия вершительницей судеб мира или же уступит место другим империям.