Много раз возникала тема про то, что нас заставляют работать по выходным. У нас в школе все это хорошо (прекрасно!) организовано. Никто никого не заставляет. Все рвутся. Почему? А сейчас поясню. Если ты полноценно выходишь в выходной - на практически полный рабочий день - он оплачивается. Так как зарплата у нас хорошая, то и двойная оплата субботы выглядит вполне прилично - около 9000. Но можно и официальный отгул - но, конечно, никто его не берет, деньги приятнее. Никогда не понимал, как это считают, но результат примерно такой получается. Очень неплохо - обычно в субботу я иду в баню с утра, а потом с женой на рынок. Вместо этого получить денег- вполне хорошая замена.
А если работа полегче и занимает буквально пару часов - за это дается внутренний отгул. Есть у определенного человека список - там все и пишется. Можно взять его в каникулы. Что я сейчас и сделал. И в субботу с утра укатили с женой в Тверь. Забронировали гостиницу и на три дня, с субботы по понедельник уехали. Удивительно, но в Твери мы ни разу не были - разве что проездом. Да и то давно - когда мотался в юности в Питер автостопом )
По дороге решили заехать в музей Чайковского в Клину. Там я был лет пятьдесят назад, в глубоком детстве )
На улице еще не все до конца растаяло, поэтому побродить по саду не удалось, просто побродили по дому.
Всегда интересно посмотреть, кто как жил. Не знаю даже почему. Возможно, подсматривая за великими, сам себя ощущаешь значительнее, чем есть )
Поиграть за роялем Чайковского, взять в руки скрипку Страдивари, пострелять из маузера Дзержинского, купить на аукционе форму Овечкина... Вещи, наверное, похожие ))
А раз рассматриваешь интерьеры, то можно задуматься и о том, а что за человек был Петр Ильич? Что мы о нем знаем?
«Стеклянный ребенок»
В семье Чайковских, где царил дух инженерной точности и военной выправки (отец, Илья Петрович, был горным инженером, мать — женщиной строгих правил), маленький Петя рос существом из другого теста. Он мог разреветься из-за треснувшей чашки, упасть в обморок, увидев раздавленного жука, или закатить истерику, если ноты на пюпитре стояли не под тем углом.
Домашние, вздыхая, прозвали его «стеклянным ребенком» — стеклянный мальчик, которого нужно носить на руках и оберегать от малейшего дуновения ветра. Брат Модест, ставший впоследствии его первым биографом, вспоминал, что Петр был настоящим антиподом аккуратных и подтянутых братьев: его одежда вечно была в пятнах чернил, волосы торчали во все стороны, а в карманах жилета можно было найти засохший пряник, огрызок карандаша и трогательное, написанное корявым почерком стихотворение о весне. И при этом именно к нему, неряхе и плаксе, тянулись все домочадцы. Его доброта была настолько магнетической, что даже строгая гувернантка, уставшая вытирать ему нос, в конце концов сдавалась и умилялась, глядя, как Петя пытается вылечить крылышко мухе. «Стекло» оказалось самым прочным в доме — просто оно было другого сорта.
Катастрофический брак, длившийся две с половиной недели
К тридцати семи годам Петр Ильич был уже признанным композитором, но его личная жизнь напоминала затянувшуюся паузу в партитуре, которую все ждали, но которая никак не наступала. И тут в эту паузу ворвалась Антонина Милюкова — бывшая студентка консерватории, чья влюбленность в маэстро приобрела масштабы стихийного бедствия. Она писала ему письма, полные экзальтации, выслеживала его на улицах и, наконец, пригрозила, что наложит на себя руки, если он отвергнет ее чувства.
Чайковский, движимый странным чувством долга, желанием «стать как все» и, возможно, надеждой заглушить внутреннюю тоску, сделал предложение. Свадьба состоялась в июле 1877 года. Медовый месяц продлился ровно столько, сколько потребовалось, чтобы композитор понял: его супруга не просто чужда ему — она ему «абсолютно отвратительна», как он откровенно написал брату. Антонина не понимала ни его музыки, ни его потребности в уединении, ни его привычки вставать в шесть утра и молча пить чай, глядя в одну точку. Через две с половиной недели после венчания Петр Ильич, похожий на призрака, бежал из московской квартиры в Санкт-Петербург, а оттуда — в деревню, к сестре. Нервный срыв был настолько сильным, что врачи опасались за его рассудок. Больше он никогда не видел жену и считал эту историю самой страшной ошибкой в жизни.
«Самоубийство» ради спасения репутации
Осень 1877 года. Москва. Брак рухнул, репутация висит на волоске, а в голове — звон, не позволяющий написать ни одной ноты. Чайковский, будучи человеком, для которого общественное мнение значило больше собственной жизни, пришел к ужасному выводу: самоубийство невозможно, потому что оно покроет позором семью. Но умереть хотелось невыносимо.
И он придумал гениальный, с точки зрения ипохондрика, план: зайти в ледяную Москву-реку, промокнуть до нитки, простудиться и умереть «естественной смертью» от воспаления легких. В октябрьской воде, пахнущей сыростью и увяданием, он дошел до пояса и стоял так, пока зубы не начали выбивать дробь, а тело — трястись в ознобе. Эффект превзошел ожидания: он слег с жесточайшей простудой, провалялся в горячке несколько недель, но… не умер. Организм, на удивление, оказался крепче его нервов.
Когда друг и коллега, зашедший проведать больного, услышал эту историю, он, по воспоминаниям современников, сначала онемел, а потом, не в силах сдержаться, выдал фразу, ставшую легендой: «Петр, ты даже утопиться толком не смог!» Чайковский, лежа в постели с градусником под мышкой, вынужден был согласиться — в этом фиаско было что-то почти комичное.
Синдром самозванца и дирижирование
Завидев дирижерскую палочку, Чайковский превращался из создателя прекрасной музыки в испуганного гимназиста, который боится, что сейчас его вызовут к доске, а он не выучил урок. Синдром самозванца у него был хроническим и неизлечимым. Кульминация этого невроза наступила в 1891 году в Нью-Йорке, на торжественном открытии Карнеги-холла.
Зал, вмещающий тысячи людей, блеск люстр, внимание всей музыкальной Америки. Чайковский поднимается на эстраду, берет палочку… и его накрывает волна панического ужаса. Позже в письме брату он описал это состояние с убийственной откровенностью: «Я вдруг подумал, что сейчас все эти тысячи американцев поймут, что я на самом деле не умею дирижировать. Что я шарлатан, который случайно написал несколько удачных вещей, а теперь стоит с палочкой и понятия не имеет, что с ней делать».
Он физически трясся, ожидая, что вот-вот раздастся свист или, что еще хуже, недоуменный шепот. Но оркестр заиграл. Успех был оглушительным, публика неистовствовала, а Чайковский, раскланиваясь, думал: «Неужели они ничего не заметили?» Заметили, конечно, его гениальную музыку. Но сам он до конца жизни считал, что просто очень удачно схитрил.
Страх потерять голову
Если дирижирование было для Чайковского стрессом, то самым острым его проявлением стала уникальная фобия, о которой с улыбкой вспоминали музыканты Мариинского театра. Петр Ильич всерьез боялся, что во время особенно энергичного взмаха палочки его голова не выдержит центробежной силы, оторвется от шеи и, описав дугу, укатится прямо в партер, в ряды изумленной публики.
Звучит как абсурд, но для Чайковского, с его воображением, это была вполне осязаемая угроза. Он разработал «защитный механизм»: во время дирижирования левую руку он держал не расслабленно, а постоянно прижимал к подбородку, словно фиксируя голову на месте. Со стороны это выглядело так, будто великий маэстро мучительно размышляет о чем-то или поддерживает тяжелую челюсть.
Оркестранты, привыкшие к причудам знаменитостей, посмеивались. Молодые музыканты даже устроили негласное соревнование: кто точнее скопирует «чайковский жест» во время исполнения его симфоний. Сам композитор, если и замечал пародии, делал вид, что не понимает, и продолжал крепко держать голову руками — на всякий случай.
Борьба с тараканами
Снимая квартиру в Москве, Чайковский столкнулся с противником, который оказался сильнее всех его музыкальных критиков, вместе взятых. Этим противником был таракан. Обычный рыжий прусак.
Человек, сочинявший трагические симфонии, панически боялся бытового хаоса. Увидев усача, пересекающего кухонный стол, он впадал в состояние боевой готовности. Сочинение музыки откладывалось. Начиналась операция «Возмездие». Композитор хватал веник, сапог или любую подручную тяжесть и с криком «А, проклятый!» бросался в погоню по всей квартире. Если таракану удавалось юркнуть в щель, Чайковского охватывало глубокое, почти мистическое уныние.
Он садился за стол и писал друзьям письма, полные отчаяния: «Враг не побежден! Он издевается надо мной из своей щели. Я не могу работать, ибо чувствую, что он там, в стене, и смеется. Надо звать истребителя, или я покину сей вертеп». Друзья, получая такие послания, сначала пугались, но, дочитав до таракана, успокаивались и посылали в ответ ободряющие телеграммы. Тараканы, кстати, эти войны выигрывали с переменным успехом.
Напиток «Корректный»
К вопросу о спиртном Петр Ильич подходил с той же основательностью, что и к инструментовке симфонии. Он любил выпить, любил компанию и был крайне щепетилен в вопросах эстетики застолья. Однажды, в гостях у общих знакомых, он стал свидетелем душераздирающей сцены: один из приятелей налил себе стопку водки и… выпил ее без закуски, просто так, «с чувством, с толком, без расстановки».
Чайковский пришел в ужас. Это было не просто нарушение этикета — это было надругательство над гармонией. Он тут же подошел к столу, взял стакан и начал импровизировать. В стакан была налита водка, затем добавлена вода (чтобы снизить градус и придать благородство), а сверху — несколько вишен из компота. Получившийся напиток он торжественно поднес приятелю и объявил: «Вот как надо пить. Это — корректно». По легенде, именно так появился «корректный напиток», позволявший Чайковскому и его гостям сохранять видимость благопристойности даже в состоянии глубокого опьянения. Под видом «лечебного настоя» можно было пропустить несколько стаканов, и ни один строгий критик не посмел бы упрекнуть маэстро в невоздержанности.
Любовь к письмам (и к счету)
Первое, что бросается в глаза при чтении эпистолярного наследия Чайковского — это объем. Более пяти тысяч писем! Казалось, он не мог прожить и дня, чтобы не написать кому-нибудь подробный отчет о прожитых часах. Но второе, что поражает не меньше, — это потрясающее сочетание высокого и низкого в этих письмах.
В одном абзаце он мог рассуждать о фугированном развитии темы в новой симфонии, а в следующем — скрупулезно расписывать, сколько копеек он потратил на извозчика от дома до почтамта. Он жаловался на дороговизну парижских булок, подсчитывал расходы на стирку белья и всерьез обсуждал с издателем Юргенсоном, стоит ли переплачивать три рубля за качественную нотную бумагу.
Будучи уже знаменитым на весь мир, автором балетов, которые шли в лучших театрах Европы, он продолжал вести эти бухгалтерские книги. Это была не скупость, а какая-то трогательная, почти детская потребность контролировать материальный мир, который казался ему столь же хаотичным, как и мир чувств. Деньги, в отличие от чувств, можно было пересчитать, записать и успокоиться.
Кошка и «Щелкунчик»
В доме Чайковского всегда жили кошки. Это были усатые, наглые и абсолютно уверенные в своей правоте существа. Особенно композитор любил кота по кличке Васька (а может, их было несколько, и всех звали одинаково — в память о детстве). Васька обладал скверной привычкой запрыгивать на письменный стол в самый разгар работы, ложиться прямо на нотную бумагу и требовательно смотреть на хозяина.
Чайковский, вместо того чтобы прогнать наглеца, начинал импровизировать. Он садился за рояль и играл коту. Он дирижировал перед котом, наблюдая за его реакцией. Если Васька начинал щуриться и мурлыкать — мелодия одобрена. Если кот уходил, демонстративно помахивая хвостом — Чайковский вздыхал и переписывал такт.
Музыковеды до сих пор спорят, шутили ли современники или говорили всерьез, утверждая, что пластичность, изящество и мягкое «ступание» в партитуре «Щелкунчика» родились не из абстрактных размышлений о балете, а из многолетних наблюдений за тем, как Васька переступает лапами по клавишам или крадется за солнечным зайчиком по паркету. Кошка, конечно, эту теорию не подтвердила, но и не опровергла.
Отдельная тема - Петр Ильич и алкоголь. Есть много баек на эту тему.
Байка первая. О том, как Петр Ильич полемизировал с трезвенником
Представьте себе летний день 1886 года. Чайковский в Майданове, работает над очередным сочинением, но что-то не ладится. Он откладывает перо, раскрывает дневник и… обрушивается на человека, с которым никогда не встречался. На Николая Николаевича Миклухо-Маклая.
Кто бы мог подумать, что знаменитый путешественник, «белый папуас», исследователь Новой Гвинеи станет для Чайковского символом мучительной дилеммы? А все дело в том, что Миклухо-Маклай был убежденным трезвенником. Более того, он собирался основать в Океании русскую вольную колонию, где одним из главных правил был полный запрет на алкоголь.
Чайковский, который, по собственному признанию, «каждый вечер бывает пьян», иронизирует:
«Как же мне сделать, чтобы попасть в число колонистов Маклая, если бы я того добивался???»
И тут же парирует:
«Да прав ли он? В первом периоде опьянения я чувствую полнейшее блаженство и понимаю в этом состоянии бесконечно больше того, что понимаю, обходясь без Миклухо-Маклахинского яда!!!»
Петр Ильич словно спорит с невидимым оппонентом: алкоголь не просто вредная привычка, а необходимое условие творчества. И завершает эту полемику убийственной фразой:
«Еще не такое, ни с чем не сравнимое бедствие — быть непринятым в число его колонистов!!!»
То есть: подумаешь, не возьмут меня в эту трезвую утопию — я и не рвусь!
Байка вторая. Бутылочка киршвассера в Венеции
Осень 1877 года. Чайковский в Венеции. Брак с Антониной Милюковой только что рухнул, нервы на пределе, творческий кризис. И вот в письме брату Анатолию он делает признание, которое могло бы стать сюжетом для новеллы о том, как алкоголь спасает гения.
«Венеция. 14/2 дек[абря]. <…> Алёша давно спит, а я, прочитавши две газеты, выпивши бутылочку киршвассеру и вследствие этого ставши значительно покойнее, получил неудержимую охоту ещё раз написать тебе» .
Обратите внимание на детали: бутылочку — не рюмку, не стакан, а именно бутылочку. Киршвассер — это вишневая водка, напиток крепкий, около 40 градусов. И выпита она не в компании, не за столом, а в одиночестве, глубокой ночью, когда весь дом спит.
«Ставши значительно покойнее» — вот ключевая фраза. Алкоголь для Чайковского — лекарство, транквилизатор, способ унять ту самую «нервозность», о которой он пишет в дневнике. И этот рецепт он выписывает себе сам, без всяких врачей.
Байка третья. Наказ провинившемуся другу
Февраль 1879 года. Чайковский в швейцарском Кларане. Он пишет письмо своему издателю и близкому другу Петру Юргенсону. И вдруг — история о пьяном происшествии, о которой мы больше ниоткуда не знаем:
«С живейшим интересом прочёл я историю твоего неудачного пьянства. Я припоминаю, что хотя не в такой степени, но тебе случалось и прежде иногда напиваться неудачно, т. е. слишком внезапно. Помнишь нашу поездку втроём с Кашкиным в Кунцево года два тому назад? Тем не менее казус довольно неприятный» .
«Неудачное пьянство» — какое прекрасное определение! Оказывается, можно пить неудачно (слишком быстро, без закуски, не рассчитав силы). А можно — удачно, по всем правилам, с чувством, с толком, с расстановкой.
И тут же Чайковский выносит приговор:
«Зато уж воображаю, как ты теперь месяца два будешь вести себя не укоризненно. Позволяю тебе не пить до моего приезда, но зато, когда буду в Москве, нужно будет непременно хоть один раз стариной тряхнуть».
Обратите внимание на иерархию: Чайковский «позволяет» другу не пить. А потом обещает: мы «стариной тряхнем» — то есть устроим пирушку, как в старые добрые времена.
«А уроком ты воспользуйся и узнай ценой нескольких синяков, что нельзя налегать сразу на вино, а понемножку» .
Вот она, философия Чайковского-эпикурейца: главное — не воздержание, а умеренность. И даже не умеренность, а правильная техника.
Байка четвертая. Гастрономический заказ издателю
22 декабря 1885 года. Майданово. Чайковский снова пишет Юргенсону. И этот документ — настоящая энциклопедия вкусов композитора. Приведу его целиком:
«Привези, голубчик, 26-го числа кроме красного вина 2 бутылки красного портвейна и бутылку хорошего коньяку. Кроме того, мне нужны 3 фунта лучшего сыра швейцарского, 3 фунта паюсной икры, тоже самой лучшей, консервы из лососины и жестянку креветов (crevettes)» .
Давайте разберем этот список:
- Красное вино — основа основ
- 2 бутылки красного портвейна — но это не для себя! Чайковский уточняет: «Портвейн нужен для Зверева, который ничего другого не пьёт». Какая забота о госте!
- Бутылка хорошего коньяку — это уже для себя
- 3 фунта лучшего швейцарского сыра — почти 1,2 килограмма! И обязательно «лучшего»
- 3 фунта паюсной икры — опять же «самой лучшей»
- Консервы из лососины и жестянка креветов — деликатесы, которые в провинциальной России были редкостью
Что мы видим? Чайковский — гурман, который знает толк в продуктах. Он не просто просит «сыру» или «икры», он требует «самого лучшего», «швейцарского». Он ценит качество, и в этом он — настоящий эстет, переносящий свой художественный вкус на кулинарию.
Байка пятая. Водка как «виталин»
Май 1892 года. Клин. Чайковский снова пишет Юргенсону, и в этом письме есть перл, который раскрывает нам еще одну сторону отношения композитора к алкоголю:
«Водку (чертовски дорого стоил мне этот своего рода виталин) пришли товарным поездом» .
Водка — «виталин»! То есть жизненный эликсир, средство для поддержания жизни и здоровья. Это не просто шутка, это — мировоззрение.
А история с водкой была такой: некий Бернхард Поллини прислал Чайковскому два десятка бутылок «самой превосходной водки», но они застряли на таможне. Композитору пришлось платить пошлину, и это обошлось ему в «чертовски дорого». Но он все равно просит прислать — потому что без «виталина» нельзя.
Байка шестая. Правила здорового образа жизни, которые он нарушал
После катастрофического брака, в конце 1870-х годов, Чайковский составил для себя список правил здорового образа жизни. Среди них был пункт:
«Не пей водки совсем, но если не можешь удержаться, то никогда больше одной рюмки» .
И тут же, с присущей ему честностью, добавил: «Беда в том, что соблюдать эти правила строго и буквально крайне трудно».
Это признание — ключ к пониманию Чайковского. Он знал, что алкоголь вредит. Он пытался ограничить себя. Но его «нервозность», его творческое беспокойство требовали «виталина». И он выбирал между «правильно» и «нужно». И чаще всего побеждало «нужно».
Байка седьмая. «Много пил и читал» (1887)
Дневниковая запись от 15/27 декабря 1887 года. Чайковский выезжает из Петербурга, поездка в Берлин и Лейпциг:
*«15/27 Дек. 87. Выехал, сопровождаемый Модей, Колей, Направниками, Погожевым (на вокзале молебен). Завтрак. Царский поезд и Царь, которого я видел промчавшимся мимо нас. Отделение большое по протекции кондуктора. Спутники: офицерик-кавалергард, старик француз, немецкий граф-дипломат и т. д. Много пил и читал».*
И дальше, через день:
*«16/28 Дек. Эйдкунен. Обед в Кенигсберге. Пьянство и чтение продолжались. Тоска».*
«Много пил и читал» — эта формула станет для него почти ритуальной. Пьянство и чтение идут рука об руку.
Байка восьмая. «Как водится пьянство» (1888)
26 декабря 1887 / 7 января 1888:
*«26 Дек./7 Янв. Уложился. Лакей из Гевандгауза принес ноты. Саша Зил. У фотографа. Снимались. У M-me Кламрот. Обед у Бродских. Известие об успехе Бродского в Берлине. За обедом Григ с женой и два Норвежца. Один из них композитор. Мы играли после обеда его квинтет. Дикости, ходы квинтами. Дома. Чуть не опоздал. Кроме Саши Зил. не расстававшегося со мной, на вокзал прибыл Краузе. Уехал. Один в отделении. Как водится пьянство. В Берлине встретил Бродский. С ним ужин у Дресслера. Русская водка и закуска».*
«Как водится пьянство» — ключевая фраза. Это уже не случайность, не эпизод, а обычай, привычка, ритуал. Пить в дороге — норма.
Байка девятая. Смерть и последний глоток
Мы не можем обойти тему, которая напрямую связана с алкоголем и питьем. Смерть Чайковского в 1893 году, по официальной версии, наступила от холеры. А заразился он, выпив стакан сырой воды в ресторане Лейнера.
Историки до сих пор спорят: был ли это несчастный случай? Или — как считают некоторые, самоубийство?
Человек, который считал алкоголь «виталином», который «каждый вечер бывал пьян» и утверждал, что «здоровье от этого не страдает», — умирает от воды. От самой обычной, сырой, некипяченой воды.
"Губит людей вода"
Музыка - музыкой, но раз смотришь интерьеры - надо и на жизнь его, отраженную в дневниках и мемуарах близких людей, посматривать.
Мне вот после чтения этих баек Петр Ильич стал много ближе и понятнее, поэтому и поделился ими с вами.
Перед отъездом в сувенирной лавке купил одному моему ученику брелок в виде скрипки. Думаю, ему, как выступающему скрипачу, будет приятен брелок от Чайковского )
Попили невкусного кофе в кафе и поехали. В кафе порадовали фотографии собачек))
Понравилась моя болтовня? )