8 глава
Та ночь, когда Михаил признался в своем страхе, стала поворотной. Они проговорили до утра, сидя на кухне, закутавшись в один большой плед, и Даша впервые увидела своего мужа таким - растерянным, уязвимым, не знающим, как быть дальше. Он рассказывал о том, как сам рос без отца, как мать одна тащила его на себе, работая на двух работах, и как он всю жизнь боялся повторить эту судьбу - стать либо таким же отсутствующим, либо таким же уставшим, неспособным дать ребенку то, что нужно. Он говорил, что деньги для него всегда были способом защититься от этого страха, что он привык всё контролировать, а ребенок - это то, что нельзя контролировать, что пугало его больше всего. Даша слушала, держала его за руку и чувствовала, как страх потихоньку отпускает и её, уступая место чему-то более глубокому и прочному - пониманию.
Они помирились. Не сразу, не в один миг, но помирились. Михаил извинялся долго, неуклюже, подбирая слова, которые не сразу находились, и Даша видела, как ему тяжело даётся каждое из них. Она простила. Не потому, что забыла ту боль, которую испытала в тот вечер, когда он сказал «не готов», а потому, что поняла: люди имеют право на страх. Имеют право на слабость. Имеют право ошибаться, если потом находят в себе силы признать ошибку. В следующие дни он стал другим - более внимательным, более заботливым, словно пытался наверстать то, что чуть не сломал в их отношениях. Он ездил с ней к врачу, держал за руку на первом УЗИ и, увидев на экране крошечную точку, которая должна была стать их ребенком, вдруг замолчал, а потом сказал тихо: «Это же наш». И в этом «наш» было столько всего - и удивление, и восторг, и та самая готовность, которая, оказывается, не приходит сама по себе, а вырастает из маленьких шагов, из каждого совместно прожитого дня.
Но внутри у Даши, на самом дне, где-то там, куда она сама боялась заглядывать, осталась крошечная трещинка. Та, что появилась в тот вечер, когда она поняла, что человек, которого она считала своей опорой, может отступить в самый ответственный момент. Она старалась не думать об этом, гнала эти мысли прочь, но иногда, по ночам, когда Михаил спал, она лежала с открытыми глазами и перебирала в памяти его слова, интонации, то, как он смотрел в сторону, не решаясь встретиться с ней взглядом. И тогда в груди разрасталось что-то липкое, тревожное, и она не знала, как с этим быть.
Однажды, когда Михаил задержался на работе, а Даша осталась одна, она взяла телефон и написала своей подруге - той самой, с которой училась в колледже, с которой делилась всеми радостями и горестями, которая знала её историю от начала до конца. Звали подругу Лена, она была простой, прямой и никогда не боялась сказать правду в лицо, даже если та была горькой.
«Лен, привет, - написала Даша, долго думая, как сформулировать то, что её беспокоило. - У нас всё вроде нормально, Миша извинился, мы помирились. Но я не могу забыть тот вечер. Понимаешь, он сказал, что не готов, что надо подождать, даже намекнул на то, чтобы "решить вопрос". А теперь ведёт себя как ни в чём не бывало. Я не знаю, что думать. Это нормально? Я слишком много на себя беру?»
Ответ пришёл не сразу - Лена работала допоздна, и сообщение повисло непрочитанным почти до полуночи. Даша уже легла, когда телефон завибрировал, и она, щурясь от света экрана, прочитала:
«Даш, я тебе скажу как есть. Мужики, когда хотят ребенка, не говорят "не готов" и не предлагают "решить вопрос". Я не хочу тебя пугать, но будь осторожнее. Просто смотри по сторонам. Иногда люди говорят одно, а чувствуют другое. Ты у нас нежная, доверчивая, а жизнь, к сожалению, штука сложная. Обнимаю».
Даша перечитала сообщение несколько раз, и от каждого прочтения тревога в груди становилась всё больше. Она знала Лену - та не любила драматизировать, не накручивала, не сеяла панику без причины. Если она говорила «будь осторожнее», значит, для этого были основания. Даша попыталась уснуть, но сон не шёл. Она ворочалась, смотрела на спящего Михаила, на его спокойное, расслабленное лицо, и пыталась примерить к нему слова подруги. Он ли тот человек, о котором нужно говорить «будь осторожнее»? Тот ли, кто в трудную минуту отступит, предаст, обманет? Она не знала. И это «не знала» было страшнее всего.
Две недели прошли в этом странном, половинчатом состоянии. Даша старалась не показывать своей тревоги, улыбалась, строила планы на будущее, выбирала имя для ребенка, ходила на приёмы к врачу. Михаил был предупредителен, помогал по дому, даже начал читать книги о том, как воспитывать детей - это тронуло Дашу до слёз, и она почти поверила, что страхи остались позади. Почти. Но по ночам она всё ещё просыпалась, прислушивалась к его дыханию и вспоминала тот вечер, когда он сказал «не готов».
А потом случилось то, что заставило тревогу, которую она так старательно гасила, вспыхнуть с новой силой.
Это был обычный вечер. Даша сидела на диване с планшетом, просматривала ленту в социальной сети, листала фотографии друзей, знакомых, случайных людей, на которых когда-то подписалась и забыла. Михаил был в душе, в квартире стояла тишина, нарушаемая только шумом воды за стеной. Даша листала ленту, уже собираясь отложить телефон, когда пальцы замерли над экраном.
Она увидела страницу Анны. Они не были друзьями, не подписывались друг на друга, но алгоритм иногда выдавал публичные записи сестры - те, что были открыты для всех. Даша не заходила к Анне специально, не следила за её жизнью, предпочитая не бередить старые раны. Но сейчас, когда фотография сама всплыла перед глазами, она не смогла отвести взгляд.
Это были тюльпаны. Нежно-жёлтые, почти белые, перевязанные широкой белой лентой, стоящие в высокой стеклянной вазе на подоконнике. Свет падал на них так, что лепестки казались прозрачными, почти невесомыми, и весь кадр дышал какой-то нежной, нарочитой красотой. Даша узнала эти тюльпаны. Не потому, что они были чем-то особенными, а потому, что точно такие же, в точно такой же ленте, курьер принёс ей больше года назад - тогда, когда Анна выхватила их из рук матери, прочитала открытку и растоптала цветы на полу кухни.
Сердце забилось где-то в горле. Даша открыла страницу Анны, хотя понимала, что делать этого не стоит, что ничего хорошего она там не увидит. Но руки уже не слушались. Фотография была свежая - опубликована сегодня, пару часов назад. Под ней не было подписи, только смайлик - тюльпан. И дата, которая заставила Дашу похолодеть: день в день, ровно через год после того, как Михаил прислал первые цветы ей.
Она смотрела на экран, не в силах пошевелиться, и в голове одна за другой складывались картинки, которые она так долго от себя отгоняла. Тюльпаны. Те же самые тюльпаны. Та же лента. Тот же день. Что это значило? Случайность? Совпадение? Или что-то другое, о чём она боялась даже думать?
Даша начала листать страницу дальше, хотя внутри всё сжималось от страха. За последние две недели у Анны появилось ещё несколько фотографий. Вот она в кафе - в том самом, куда они с Михаилом ходили в первые месяцы их отношений. Вот новая стрижка - точно такая же, какая была у Даши полгода назад. Вот ресторан, где они праздновали свою свадьбу. Даша смотрела на эти фотографии, и ей становилось не по себе. Это не было случайностью. Это было послание. Выверенное, продуманное, рассчитанное на то, чтобы она увидела. Чтобы поняла. Чтобы испугалась.
В ванной перестала литься вода, и Даша быстро закрыла страницу, отложила телефон, стараясь дышать ровно. Когда Михаил вышел, вытирая волосы полотенцем, она сидела с таким видом, будто ничего не случилось. Улыбнулась, спросила, как прошла тренировка, но голос её дрожал, и она боялась, что он заметит.
— Ты чего? - спросил Михаил, насторожившись. - Бледная какая-то.
— Да так, - ответила Даша, отводя глаза. - Устала сегодня. Пойду, лягу пораньше.
Она ушла в спальню, закрыла дверь, села на кровать и долго смотрела в одну точку. В голове крутились слова Лены: «Будь осторожнее». Она думала о тюльпанах, о фотографиях, о том, как Анна пришла к ним домой, когда Даши не было, и пыталась вернуть Михаила. Тогда он сказал, что прогнал её, что выбрал Дашу. Но что, если это было не до конца? Что, если он всё ещё общается с ней? Что, если те цветы, которые Анна выставила на всеобщее обозрение, - от него? Что, если та ночь, когда он говорил о страхе быть отцом, была не только о ребенке, но и о том, что он сомневается в их браке?
Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Нет, не может быть. Михаил не такой. Он не стал бы обманывать, не стал бы встречаться с Анной тайком. Он сказал ей тогда, в первый раз, что выбрал её. Но почему тогда Анна так уверена в себе? Почему она выставляет эти фотографии, как трофеи? Почему она выбрала именно этот день, именно эти цветы, именно те места, которые связаны с ними?
Даша вспомнила тот вечер, когда Анна пришла к ним домой. Михаил рассказал об этом только через несколько дней, нехотя, словно это было чем-то незначительным, не стоящим внимания. «Пришла, поговорили, я сказал, что люблю тебя, она ушла», - так он сказал. Но что, если разговор был другим? Что, если он был дольше? Что, если было что-то ещё, о чём он не рассказал?
Она взяла телефон, открыла диалог с Леной и написала одно предложение:
«Лен, я нашла у сестры на странице тюльпаны. Такие же, какие Миша прислал мне тогда. В тот же день. Я не знаю, что думать».
Ответ пришёл через минуту - Лена, видимо, была в сети.
«Я же говорила, будь осторожна. Ты уверена, что он не общается с ней? Может, стоит поговорить с ним?»
Даша долго смотрела на экран, потом убрала телефон под подушку и легла, свернувшись калачиком. Поговорить с ним. Легко сказать. А если он скажет, что это неправда? Если скажет, что это совпадение? Как проверить? Как поверить? И что делать, если правда окажется не той, которую она хочет слышать?
В комнате было темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь шторы, рисуя на стенах длинные, колеблющиеся тени. Даша прижала руки к животу, к тому месту, где росла её маленькая, ещё не родившаяся дочь или сын, и почувствовала, как слёзы начинают жечь глаза. Она плакала тихо, чтобы не разбудить Михаила, который заснул на диване в гостиной. Плакала от страха, от обиды, от того, что в тот самый момент, когда ей нужна была уверенность, мир снова давал ей повод сомневаться.
Она не знала, что делать. Не знала, верить ли своим глазам, или это просто паранойя, разыгравшееся воображение беременной женщины, которая и так на грани. Но внутри, где-то глубоко, жило уже не просто сомнение, а холодное, тяжёлое предчувствие, что эта история ещё не закончена. Что Анна не отступила. И что тишина, которая воцарилась между ними после того разговора, была не миром, а затишьем перед бурей.
После того разговора, когда Даша показала Михаилу фотографии тюльпанов на странице Анны, они сидели на кухне до глубокой ночи. Она не кричала, не бросалась упрёками, не устраивала сцен - просто положила телефон перед ним и сказала: «Посмотри. Я не знаю, что это значит. Но мне страшно». Михаил долго смотрел на экран, перелистывал фотографии, и лицо его менялось - от недоумения к удивлению, от удивления к растерянности, а потом к чему-то более глубокому, похожему на стыд. Он не оправдывался, не говорил, что это случайность, не сваливал вину на Анну. Он просто взял Дашу за руки, посмотрел ей в глаза и сказал правду - ту, которую, возможно, сам от себя прятал все эти месяцы.
— Я не общаюсь с Аней, - сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось напряжение человека, который решается на что-то важное. - Эти фотографии я вижу впервые. И я не знаю, зачем она их выложила. Но я знаю, что ты мне не веришь. И знаю, почему.
Он замолчал, собираясь с мыслями. Даша сидела, не отпуская его рук, и ждала. Внутри у неё всё дрожало, но она решила, что выслушает до конца, что бы он ни сказал.
— Ты не веришь мне с того вечера, когда я сказал, что не готов к ребенку, - продолжал Михаил, и в голосе его прорезалась горечь. - И ты права. Потому что я тогда повёл себя как последний трус. Я испугался. Испугался так, что готов был сказать что угодно, лишь бы отмотать время назад, лишь бы не чувствовать этот страх. Я сказал тебе те слова, которые нельзя говорить женщине. Я предложил тебе то, что не имел права предлагать. И я просил у тебя прощения, но ты, наверное, так и не смогла мне поверить до конца. И я тебя понимаю.
Даша хотела что-то сказать, но он не дал, сжал её пальцы чуть сильнее и продолжил:
— Я боюсь, Даша. Боюсь до сих пор. Не потому, что не люблю тебя. Не потому, что не хочу этого ребенка. А потому, что я не знаю, как быть отцом. У меня никогда не было примера. Мой отец ушёл, когда мне было пять, и я даже не помню его лица. Мать работала с утра до ночи, и я рос сам по себе. Я научился зарабатывать деньги, научился строить карьеру, научился быть успешным - потому что это можно выучить, как формулу. Но как быть отцом - этому меня никто не учил. И когда ты сказала, что беременна, я вдруг понял, что не знаю, что делать. Что у меня нет инструкции. Что я могу всё испортить. И вместо того, чтобы сказать тебе об этом, я струсил и начал нести чушь про "не готов" и "решить вопрос". Я предал тебя в тот момент. И я не знаю, как это исправить. Но я хочу попробовать. Я очень хочу попробовать.
Он замолчал, и в тишине кухни было слышно, как тикают часы на стене. Даша смотрела на него и видела, как он боится её ответа. Такого же, каким был его собственный в тот вечер - холодным, отстранённым, убивающим. Она видела, как дрожат его руки, и вдруг поняла, что он сейчас так же уязвим, как и она тогда. И что у них, оказывается, один и тот же страх - только в разных обличьях. Она боялась, что её бросят, а он боялся, что не справится. Оба боялись одного и того же - оказаться недостаточно хорошими для того, кого любят.
— Я остаюсь, - сказала Даша, и эти два простых слова прозвучали как клятва. - Я остаюсь, Миша. Не потому, что я забыла тот вечер. Я его не забуду. Но я остаюсь, потому что я люблю тебя. И потому, что я тоже боюсь. Я боюсь, что не справлюсь, что буду плохой матерью, что не смогу дать ребенку то, что нужно. Но я верю, что если мы будем вместе, то справимся. Вместе - это главное. Правда?
Он обнял её, и она почувствовала, как он выдохнул - долго, облегчённо, словно нёс в себе эту тяжесть все девять месяцев, что они жили с той самой ночи. И в этом выдохе было что-то такое, что заставило её поверить - не сразу, не до конца, но поверить. Что он действительно хочет быть с ней. Что страх - это не предательство, а всего лишь страх. И что они могут пройти через него вместе.
Анна после того разговора исчезла из их жизни. Даша не заходила на её страницу, не спрашивала о ней у родителей, не искала встреч. Фотографии с тюльпанами остались где-то в прошлом, как недосмотренный сон, который забывается сразу после пробуждения. Она не знала, были ли эти цветы от Михаила или Анна просто хотела напомнить о себе, посеять сомнение, разбить то, что ей не досталось. Но теперь это уже не имело значения. Она сделала выбор - остаться. И этот выбор был сильнее любых фотографий, любых подозрений, любых теней прошлого.
Следующие месяцы были нелёгкими. Беременность проходила спокойно, но внутри Даши шла своя, невидимая работа - она училась доверять заново. Каждый раз, когда Михаил задерживался на работе, в голову заползали тревожные мысли, и она гнала их прочь, как надоедливых мух. Каждый раз, когда он смотрел на её растущий живот с выражением, которое она не могла прочитать, она заставляла себя не искать в этом взгляде скрытого смысла. Она училась жить с открытой раной, которая потихоньку, день за днём, затягивалась новой, ещё тонкой, но живой тканью.
Михаил учился быть рядом. Он ездил с ней на все приёмы к врачу, держал за руку во время УЗИ, и каждый раз, когда на экране появлялась маленькая фигурка, его лицо светлело, становилось мягче. Он читал книги о беременности и родах, хотя раньше терпеть не мог такую литературу. Он сам собрал детскую кроватку, выбрал коляску, перебрал полку с детскими вещами, которые они начали покупать, и сделал это так тщательно, будто от этого зависела вся его жизнь. Он говорил с её животом по вечерам, клал на него руку и ждал, когда ребенок толкнётся в ответ. И когда это наконец случилось - первый слабый, едва ощутимый толчок - он замер, потом посмотрел на Дашу с таким выражением, что она заплакала. В его глазах было чудо. Настоящее, живое чудо, которое смывало все страхи, все сомнения, все слова, сказанные в ту страшную ночь.
Она родила в начале лета, когда за окном цвела сирень и воздух был наполнен сладким, пьянящим ароматом. Роды были долгими, тяжёлыми, такими, о которых не рассказывают в женских журналах - с болью, с усталостью, с моментом, когда Даше показалось, что сил больше нет. Но Михаил был рядом. Он держал её за руку, вытирал пот со лба, говорил какие-то слова, которые она уже не различала, но чувствовала - он здесь, он не ушёл, он с ней. И когда в комнате раздался первый крик - тонкий, требовательный, невероятно громкий для такого маленького существа - они оба заплакали. От облегчения, от счастья, от того, что этот долгий, трудный путь наконец-то закончился и начался новый.
— Девочка, - сказала акушерка, кладя на грудь Даше маленький, сморщенный комочек. - Здоровая девочка. Три килограмма восемьсот, пятьдесят один сантиметр. Настоящая богатырка.
Даша смотрела на дочь и не могла наглядеться. Маленькие пальчики с крошечными ноготками, пухлые щёчки, тёмный пушок на голове и глаза - огромные, тёмные, ещё не видящие, но такие серьёзные, будто она уже знала что-то такое, что взрослым знать не дано. Даша осторожно коснулась её щеки, и девочка повернула голову, ища тепло, и это движение, такое прост и такое древнее, заставило её сердце сжаться от любви, которую она раньше не знала.
Михаил стоял рядом, смотрел на них обеих, и лицо у него было растерянное, но счастливое. Он протянул руку, неуверенно, будто боялся сделать что-то не так, и осторожно погладил дочь по голове.
— Здравствуй, - сказал он тихо, и голос его дрогнул. - Здравствуй, маленькая.
Они назвали её Верой. Это имя Даша выбрала давно, ещё когда только узнала о беременности, и оно казалось ей правильным - потому что все эти месяцы она жила верой. Верой в то, что всё будет хорошо. Верой в Михаила. Верой в то, что они справятся. И теперь, глядя на дочь, она понимала, что не ошиблась.
Первые месяцы были похожи на бесконечный, изнурительный, но счастливый марафон. Вера оказалась девочкой с характером - она кричала громко и требовательно, не желала ждать ни минуты, спала только на руках и просыпалась каждые два часа, требуя еды. Даша не высыпалась, ходила в каком-то полусне, но каждое утро, когда видела улыбку дочери - беззубую, широкую, такую искреннюю, что у неё перехватывало дыхание, - вся усталость уходила. Она чувствовала, что делает что-то важное, что у неё получается, что она справляется. И это чувство было сильнее любой усталости.
Михаил учился быть отцом. Честно учился, как учат иностранный язык или сложную профессию - с ошибками, с промахами, с моментами отчаяния, когда казалось, что ничего не получается. Первый раз, когда он остался с Верой один, она проплакала три часа, пока он носил её по квартире, перебирал все возможные и невозможные способы успокоить, пел ей песни, которых не помнил, и в конце концов, выбившись из сил, сел на диван, прижал дочь к груди и заплакал вместе с ней. Когда Даша вернулась, она застала их спящими в обнимку на диване - Веру на груди у Михаила, а его руку, бережно придерживающую её голову. Она не стала их будить, только накрыла пледом и долго смотрела, чувствуя, как любовь переполняет её, как сердце готово разорваться от этого зрелища.
Он учился менять подгузники и путал стороны, пока не выучил наизусть. Учился купать и однажды уронил мочалку в воду, устроив целое наводнение. Учился собирать коляску и однажды защемил палец, выругавшись так, что Даша впервые за много месяцев рассмеялась в голос. Учился различать оттенки плача - голодный, мокрый, усталый, просто капризный - и к третьему месяцу научился определять их с закрытыми глазами. Он приходил с работы и, не раздеваясь, шёл к дочери, брал её на руки, и она тянулась к нему своими маленькими ручками, узнавая его, улыбаясь ему, и в эти моменты лицо Михаила становилось таким счастливым, таким беззащитным, что Даша забывала обо всём - о той страшной ночи, о сомнениях, о страхах. Она видела отца, который любит своего ребенка. Настоящего отца.
Были и тяжёлые дни. Когда Вера заболела в первый раз, и Даша не спала трое суток, сбивая температуру, а Михаил метался между работой и аптекой, чувствуя себя беспомощным и злясь на себя за эту беспомощность. Когда ему пришлось уехать в командировку на неделю, и он звонил каждые два часа, проверяя, всё ли в порядке, и Даша слышала в его голосе такое беспокойство, что у неё самой становилось спокойнее на душе. Когда они поссорились из-за того, кто будет вставать к Вере ночью - оба уставшие, оба на пределе, но через час уже сидели на кухне и пили чай, извиняясь друг перед другом, потому что поняли, что это всего лишь усталость, а не ссора. И в каждой такой трудности они становились чуть ближе, чуть роднее, чуть прочнее.
Михаил учился быть отцом, и это учение давалось ему нелегко. Но он не сдавался. Он делал то, что умел, и учился тому, чего не умел. Он был не идеальным - иногда срывался, иногда уставал, иногда казалось, что он отстраняется, уходит в себя, и тогда Даша снова чувствовала тот холодок, который появился в ту ночь, когда он сказал «не готов». Но теперь она научилась с этим справляться. Она подходила, садилась рядом, брала его за руку и просто молчала. И он, чувствуя её присутствие, постепенно оттаивал, возвращался из своего убежища, говорил: «Прости, я просто устал». И она верила. Потому что за эти месяцы он доказал, что может быть надёжным. Не идеальным, но надёжным. И этого было достаточно.
Вере исполнилось полгода, когда Даша впервые за долгое время открыла свой старый блокнот. Она сидела на балконе, пока Вера спала, и листала страницы, покрытые рисунками, которые когда-то казались ей единственным смыслом. Дошла до портрета Михаила - того самого, который она нарисовала в ту ночь, когда впервые поняла, что чувствует к нему что-то большее, чем просто симпатию. Смотрела на его лицо, нарисованное карандашом, и улыбалась. Тогда она боялась даже думать о нем, потому что он был парнем её сестры. А теперь он был её мужем, отцом её дочери, человеком, который каждое утро варил ей кофе и каждую ночь обнимал перед сном. Жизнь оказалась сложнее и мудрее любых страхов.
Она взяла карандаш и на чистом листе начала рисовать новый рисунок - маленькую девочку с огромными глазами, которая тянет ручки к чему-то, чего зритель не видит, но чувствует, что это что-то важное. Она рисовала долго, старательно, вкладывая в каждый штрих ту любовь, которая переполняла её. А когда закончила, подписала внизу: «Вера. Моя вера».
В комнате заплакала дочь, и Даша отложила рисунок, пошла к ней. Вера лежала в кроватке, раскинув ручки, и требовала внимания. Даша взяла её на руки, прижала к себе, и девочка сразу успокоилась, уткнувшись носом в мамину шею. Они стояли так посреди комнаты, и солнце, пробивающееся сквозь шторы, золотило волосы Веры, делало их почти прозрачными. Из кухни доносился запах кофе и звук включённого чайника - Михаил готовил завтрак. Даша закрыла глаза и почувствовала, что это и есть счастье. Не громкое, не показное, не такое, как в кино. А тихое, простое, будничное счастье, которое складывается из маленьких вещей: тёплой дочки на руках, мужа, который гремит чашками на кухне, спокойного утра, когда не нужно никуда спешить. И в этом счастье не было места прошлым страхам, сомнениям, обидам. Была только она, Вера, Михаил и то, что они построили вместе - дом, семью, жизнь, которую никто, даже самая сильная ненависть, не мог разрушить.
Она открыла глаза и пошла на кухню, неся дочь на руках. Михаил обернулся, увидел их, улыбнулся той самой лёгкой, спокойной улыбкой, которую Даша полюбила ещё в парке, когда они впервые столкнулись и она собирала с земли рассыпанные ромашки. Он подошёл, поцеловал её в лоб, потом Веру в макушку, и сказал:
— Завтрак готов. Садитесь, мои хорошие.
Они сели за стол - втроём, как настоящая семья, и за окном светило солнце, и жизнь продолжалась, такая прост ая и такая сложная, такая страшная и такая прекрасная. И Даша знала, что впереди ещё много всего - трудностей, радостей, слёз, смеха, но они справятся. Потому что они вместе. Потому что она научилась верить. И потому что у них есть Вера - её имя, её суть, её опора на все времена.
Финал
Можно почитать
