Галина Петровна позвонила в восемь утра. Ничего хорошего от этого не жди. Но чтобы ТАКОЕ.
Я стояла на кухне, только что налила кофе. Телефон лежал на столе, вибрировал. На экране – «Свекровь». Я взяла трубку. И сразу услышала этот голос. Низкий, без «привет».
«Нина, приезжай. Обсудить надо.» «Что случилось?» «Квартиру. Продавать собрались? Обсудим мою долю.»
Я не поняла. Какая доля? Квартира в ипотеке, мы с Сергеем платим пять лет. Его мать там не живет. Прописана в своей хрущевке. Я молчала. В ушах гудело.
«Ты же два с лишним миллиона в ремонт вложила. Я знаю. Чеки видела. Значит, при продаже моя половина от этих денег. Справедливо.»
У меня перехватило горло. Голос сорвался. «Какая половина? Это мои деньги! Моя зарплата, мои премии! Я три года без отпуска!» «Это не важно, – сказала Галина Петровна. – Вложила в общее имущество – значит, общее. А я мать собственника. Имею право. Приезжай.»
Она положила трубку.
Я смотрела на телефон. Потом на кофе. Он остыл. Я тоже. Внутри все замерзло. Два миллиона триста сорок тысяч. Каждая копейка – мой выбор не поехать на море, мой отказ от новой куртки, мои сверхурочные. Я сама выбирала плитку, сама искала сантехника, сама ночами считала сметы. Я тоже когда-то клеила обои в съемной квартире и считала каждую копейку… А теперь – «моя половина». Как будто я в банкомат для нее работала.
Сергей пришел с работы в десять. Я сидела в той же позе. На столе – распечатанные чеки. Пачка. «Ты знаешь, что твоя мать требует?» Он вздохнул. Снял куртку. Потер переносицу. Знак. «М-м-м… Ну, она звонила. Говорила.» «И что?» «Не знаю. Надо думать.» «Думать? Сергей, это грабеж! Я вложила в этот ремонт все! Ты же видел!» «Видел. – Он открыл холодильник, смотрел в него, не видя. – Но она, наверное, права с юридической точки. Что-то там…» «Какое право? Ты слышишь себя?» Он закрыл холодильник. Не смотрел на меня. «Она не злая. У нее свои резоны.» «Какие резоны? Отобрать у меня два миллиона?» Он промолчал. Прошел в комнату. Включил телевизор. Я осталась с чеками. И с тишиной, которая гудела громче любого скандала.
На следующий день я поехала к ней. Не могла уже сидеть.
Галина Петровна открыла дверь. В том же коричневом кардиане. Руки в пятнах. Пригласила на кухню. Поставила чайник. «Ну, приехала. Думала, не придешь.» «Как я могла не приехать? Вы хотите с меня денег за то, что я сама сделала в своем доме.» «Не в своем, – поправила она. – В моем сыновнем. И деньги – вопрос справедливости. Не для меня.» «Для кого тогда? Для кого, если не для вас?» Она молча налила чай. Руки у нее дрожали. И были холодные, я заметила, когда она передавала мне сахарницу. Ледяные пальцы. «Ты не все знаешь про моего сына, – сказала она вдруг. Голос не ворчливый, а какой-то усталый. – Не все…» «Что я должна знать? Что он позволил матери требовать с жены деньги? Это я знаю.» Она резко подняла на меня глаза. В них не было жадности. Было что-то другое. Испуг? Нет. Боль. «Уезжай, Нина. Решайте с Сергеем. Мои условия – половина от твоих вложений. Иначе продажу не разрешу. Я там прописана, на минуточку.» «Вы шантажируете?» «Да! – выкрикнула она. – Шантажирую! И что ты сделаешь?» Я встала. Чашка зазвенела о блюдце. Я вышла, не попрощавшись. В лифте тряслись руки. «Не для меня». Что это значит?
Дома Сергей снова ушел в молчание. Спал на диване. Я рылась в бумагах, искала хоть какую-то зацепку. Юридическую. Что-то.
И вот тогда, листая старый альбом с нашими общими фото (еще до ремонта, когда все было хорошо), я нашла. Не фото. Вкладку. Просвечивало.
Я вытащила. Это была медицинская справка. Имя: Галина Петровна. Диагноз: гипертоническая болезнь высокого риска, состояние после транзиторной ишемической атаки. Простыми словами – микроинсульт. Дата: два года назад. Как раз когда мы начинали ремонт.
И приложена была расписка. На простом листе, шариковой ручкой. «Я, Сергей Валерьевич, обязуюсь ежемесячно перечислять матери, Галине Петровне, 40 000 рублей на лекарства и процедуры. Сумма является безвозмездной помощью.» Подпись. Его почерк.
У меня перехватило дыхание.
Я сидела на полу, среди обоев и каталогов. И считала. Сорок тысяч в месяц. За полтора года ремонта – семьсот двадцать тысяч. Почти миллион. Откуда у него такие деньги? Он получал меньше меня. Я вела бюджет. Никаких лишних тысяч…
И тут я вспомнила. Как он несколько раз «забывал» карту дома. Как вдруг появились «премии», о которых он говорил смущенно. Как однажды я нашла у него в куртке чек из ломбарда – он сказал, что помогал коллеге. Я поверила.
Значит, это он брал в долг. Или закладывал что-то. И отдавал ей. А она… она знала. Знала, что он в долгах. И когда услышала о продаже квартиры, придумала этот жуткий план. Потребовать с меня «ее долю», чтобы, получив деньги, отдать их ему. Погасить его долги. И остаться в моих глазах жадной сволочью. Нарочно.
Она решила стать монстром, чтобы спасти своего мальчика.
Я не знала, плакать или кричать. Я вышла в коридор. Сергей лежал на диване, в телефоне светился экран. Он снова тер переносицу. «Сергей. Ты брал в долг? На мамино лечение?» Он замер. Потом медленно сел. Глаза были красными. «Да.» «Почему не сказал?» «Стыдно. И… не хотел, чтобы ты думала, что я тебя обкрадываю. Эти деньги… они же шли не на нас.» «А она? Она что, потребовала свою «долю», чтобы тебе отдать?» Он кивнул. Молча. «Почему ты не остановил? Почему позволил ей быть… такой в моих глазах?» «Она настояла. Сказала: «Лучше пусть ненавидят меня, чем ты потеряешь и семью, и репутацию». Я пытался спорить…» Он не договорил.
Утром я встала раньше всех. Сварила кофе. Налила три чашки. Одну поставила перед Сергеем. Вторую – себе. Третью отнесла в гостиную, где на диване, не раздеваясь, спала Галина Петровна. Она приехала ночью, я слышала звонок.
Я поставила чашку на столик рядом. Она открыла глаза. Увидела меня. Увидела чашку. Ничего не сказала.
Ее рука лежала на одеяле. Я накрыла ее своей ладонью. Холодная. Все такая же холодная.
Она не отняла руку. Просто смотрела в окно. А я смотрела на нее и понимала, что все это время видела только белую краску на стенах, которую выбирала сама. А под ней была совсем другая стена. Трещиноватая, старая. И ее кто-то пытался удержать, даже если это выглядело уродливо.
Я так и не сказала «прости». И она не сказала «спасибо». Мы просто пили чай. Втроем. В отремонтированной квартире, которая теперь казалась намного теснее, чем была до ремонта.
