Часть 1
Я веду аналитическую практику довольно давно, и одно из пониманий, которое дала эта практика, так это то, что самое громкое, что может сказать мне человек, — это не то, что он произносит губами, а то, что он делает с пространством между нами. В психоанализе есть такое понятие, о котором я неоднократно писала — сеттинг.
Звучит сухо, по-немецки, возможно, напоминает договор или инструкцию к прибору, но на самом деле сеттинг — это не бумажка с правилами, это тело анализа, это кожа, которая удерживает всё происходящее внутри, не давая ему разлиться в бесформенную жижу взаимных упрёков или, что ещё хуже, в слащавое «я вас так понимаю», под которым, как под слишком тёплым одеялом, задыхается сама возможность мысли. Сеттинг — это то, что позволяет нам встретиться не на условиях симбиоза, где невозможно отличить моё от твоего, а в пространстве, где эта разница сохраняется, и именно благодаря этому что-то может быть сказано, услышано, прожито.
Говоря о деньгах, забывчивости и нарушениях в ходе нашей работы, я хочу отметить, что я обращаюсь к универсальным ситуациям, не привязываясь к конкретному человеку, — к тем конструкциям, которые воспроизводятся в аналитическом кабинете снова и снова, каждый раз в новых оттенках, но с удивительным постоянством и узнаванием самой структуры.
Допустим, я уже несколько месяцев веду с N аналитическую терапию. В начале нашего взаимодействия клиент строго соблюдал правила: он не опаздывал, не забывал о наших встречах и всегда вносил оплату вовремя. Однако с течением времени, как и в классической модели психоаналитического процесса, он начинает нарушать установленные рамки. Сначала задержка платежа на несколько дней, затем оплата в неурочный час, а впоследствии — забывание, пропуски сессий. В ответ на моё наблюдение и вопрос о причинах этих изменений N отвечает следующим образом: «У меня не было денег». Или: «Забыл, вылетело из головы».
Если бы я была неопытным специалистом или работала не в психоаналитическом подходе, я бы, возможно, приняла эти объяснения за чистую монету. Ну, бывает. Кризис, инфляция, стресс, у всех проблемы с памятью. Но я работаю достаточно давно и, проходя через разные ситуации с множеством клиентов, я понимаю, что за этими ответами скрываются не просто факты, а отражения более глубоких психологических конфликтов — то, что звучит как объяснение, почти всегда является сопротивлением. Деньги в этом контексте становятся не просто практическим инструментом, но и символическим элементом, открывающим доступ к более глубоким механизмам, которые движут поведением человека, часто в обход его сознательных намерений.
Когда человек приходит в терапию, я озвучиваю правила работы и в том числе прошу найти в себе силы и интерес говорить про деньги. Потому что, когда мы говорим про деньги, мы на самом деле никогда не говорим про деньги! Мы говорим про отношения, про любовь и ненависть, про травмы, про оптику, через которую смотрим на мир, на себя, на другого. В теме денег зашито очень и очень многое, это не про цифры и цвет купюр. И когда случаются сбои в оплате, когда человек нарушает правила, вот как тот самый N, я вспоминаю французского психоаналитика Андре Грина, который много писал о «мёртвой матери» — о том, как ребёнок, столкнувшийся с эмоциональной недоступностью матери, всю жизнь потом пытается оживить этот объект, проверяя, выдержит ли другой его отсутствие, его «плохость», его неспособность быть «удобным».
И вот когда клиент говорит «у меня не было денег», я слышу не отчёт о состоянии его банковского счёта. Я слышу интонацию маленького ребёнка, который говорит: «У меня ничего нет, я пуст, я беспомощен. И если это так, то ты — тот, у кого всё есть, — должна дать мне это просто так. Ты должна войти в моё положение, закрыть глаза, не требовать. Потому что иначе твоя любовь — это товар, а я для тебя — только исправный плательщик». Это не манипуляция в бытовом смысле слова, хотя со стороны может выглядеть именно так. Это регрессия — бессознательное соскальзывание в ту самую детскую позицию, где отношения строились по принципу «если я маленький и беспомощный, меня обязаны принять и накормить, даже если я ничего не даю взамен». И человек, конечно, не отдаёт себе в этом отчёта (хотя бывают случаи, когда человек это прекрасно видит, понимает, но продолжает, но это уже другая тема). Он искренне верит, что объясняет мне финансовые трудности, но его бессознательное в этот момент делает со мной нечто иное: оно назначает меня на роль матери, которая должна давать безусловно, и запускает старую, как мир, проверку: «Если я не могу выполнить свою функцию, я всё ещё буду тебе нужен? Если я „плохой“ клиент, который не платит вовремя, ты меня вычеркнешь?»
И вот тут я должна быть очень внимательна. Потому что если я «войду в положение», если я скажу «ладно, в следующий раз», я не проявлю доброту. Я подтвержу его фантазию о том, что границы могут быть размыты, что правила существуют только для того, чтобы их нарушать, и что любовь — это то, что можно получить, предъявив свою беспомощность. Я стану той самой матерью, которая то даёт всё, то исчезает, не имея постоянной структуры. И анализ на этом закончится, потому что анализ возможен только там, где есть постоянство, где есть что-то, обо что можно опереться, что не меняется под натиском чувств, оставаясь надёжным, даже когда внутри клиента всё хочет это надёжное разрушить или размягчить.
Поэтому я не обсуждаю его бюджет и не даю советов по улучшению памяти. Я не соскальзываю в быт, потому что быт — это ловушка. Как только мы начинаем говорить о реальных деньгах, реальной занятости, реальных проблемах с памятью, мы теряем аналитическое пространство. Мы начинаем обсуждать содержание вместо процесса. Мы становимся двумя взрослыми, решающими бытовую проблему, и упускаем ту драму, которая разворачивается здесь и сейчас, в переносе, между мной и ним. Моя задача — удерживать фокус там, где он должен быть: на том, что человек делает со мной, с собой, со своей жизнью с помощью этих объяснений.
Второе объяснение — «забыл, вылетело» — звучит иначе. Здесь нет беспомощности, здесь есть отсылка к власти, ну или к желанию заполучить её хоть где-то, когда в остальной жизни она, возможно, недоступна, когда ощущение контроля ускользает из рук и единственное место, где можно его восстановить, — это отношения с аналитиком, с его правилами, с его временем.
«Вылетело из головы» — это не метафора, это точное описание того, что происходит в психическом пространстве, но не только в смысле «я исчезаю из памяти». Здесь есть и другое: я существую для него ровно настолько, насколько он сам позволяет мне существовать. Я не занимаю места в его голове заранее, не присутствую в его расписании, не имею права напоминать о себе до тех пор, пока он сам не решит, что пришло время обо мне вспомнить.
И оплата, которая приходит не за три дня до сессии, как мы договаривались, не в те сроки, которые установлены правилом и которые он первые месяцы исправно соблюдал, а глубокой ночью, за несколько часов до встречи, когда я уже не работаю и занята своей жизнью, своими делами или вообще сплю — это продолжение того же послания, только теперь оно облечено в форму платежа, который внешне выглядит как исполнение обязательства, а по сути является его переписыванием.
«Я плачу, — говорит этот ночной жест, — не потому, что признаю твои правила и твоё право устанавливать сроки. Я плачу, когда я решаю, когда я о тебе вспоминаю, когда мне это удобно, когда я готов тебя „впустить“. Ты не можешь требовать моего присутствия в моей голове за три дня до встречи. Ты будешь существовать для меня ровно тогда, когда я сам этого захочу — ни минутой раньше».
В этом жесте есть и нечто большее, чем просто борьба за власть. Есть попытка контролировать само время близости. Заплатить заранее — значит признать, что я думаю об аналитике в его отсутствие, что он занимает место в моей голове, что я завишу от него даже тогда, когда не вижу его экрана. А это — уязвимость. Это признание того, что другой важен, даже когда его нет. И для человека, чья ранняя история научила его, что нуждаться в другом опасно, потому что другой может исчезнуть, может не прийти, может оказаться эмоционально недоступным — как та самая «мёртвая мать», которая физически присутствует, но не откликается, — для такого человека эта уязвимость невыносима. И тогда психика находит выход: я не буду думать о тебе, пока ты мне не понадобишься. Я буду «забывать» тебя до последнего момента. А когда потребность станет невыносимой — я заплачу ночью, и ты появишься, как по волшебству, как будто тебя вызвали.
Ночной платёж становится магическим жестом: он призывает аналитика к присутствию, но призывает ровно тогда, когда это нужно анализанту, и ни секундой раньше. Это способ быть в отношениях, не признаваясь в зависимости, способ получать, не отдавая себя. Способ контролировать то, что когда-то, в детстве, контролировать было невозможно — время присутствия другого.
Дональд Винникотт, который, наверное, лучше всех описал, что значит быть «достаточно хорошей матерью», говорил, что для жизни ребёнку нужен не идеальный, а надёжный объект. Тот, кто не исчезает, не мстит, не рушится от детской агрессии, но и не сдаёт своих позиций. Тот, кто выдерживает. Вот это «выдерживать» — моя работа. Выдерживать не означает терпеть или потакать, выдерживать означает оставаться на месте, сохранять структуру, не рушиться под давлением и не отвечать агрессией на агрессию. Когда я слышу «нет денег» или «забыл», я не спорю, я не говорю «это неправда» и не говорю «я тебя прощаю». Я беру это объяснение и возвращаю его туда, где оно может стать материалом для анализа — не сопротивлением, которое нужно преодолеть, а той самой живой тканью, из которой, возможно, впервые в жизни можно будет создать что-то, что не рассыпается от прикосновения.