Цецен Балакаев
О ТОМ, ПОЧЕМУ ИОГАНН СЕБАСТЬЯН БАХ, ОРГАНИСТ И КАПЕЛЬМЕЙСТЕР, ПРЕНЕБРЁГ ОРГАНОМ И СОЧИНИЛ КОНЦЕРТ ДЛЯ ДВУХ СКРИПОК
Притча, в которой сокрыто назидание о союзе душ и единстве в раздоре
Амулане Очировой и Алексею Крашенинникову в День рождения Иоганна-Себастьяна Баха
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, во славу Гармонии, коей служение есть труд праведный.
Да будет известно всякому, кто возьмет в руки сиё повествование, что не для праздного услаждения слуха сложена сия быль, но ради наставления в вере, любви и ремесле музыкальном. Ибо в звуках, как в зерцале, отражается порядок мира, а в жизни творца их – закон Провидения.
Глава I, в которой повествуется о великом органе и о скорби виртуоза
В городе Лейпциге, в церкви Святого Фомы, стоял орган. Сей инструмент был подобен Ноеву ковчегу: внутри его таились тысячи голосов – от писка флейты до рёва бури. И служил при нём кантором Иоганн Себастьян Бах, муж, коего пальцы были быстрее чёртовых копыт, а голова тяжелее церковных сводов.
Многие дивились ему. Когда господин Бах, оторвав руки от клавиатуры, откидывался на спинку скамьи, казалось, что сам Господь вёл его персты по трубам и ладам. Но никто не знал, какая тягостная немота поселилась в сердце кантора. Он был немощен душою от гордыни, ибо не находил равного себе в искусстве фуги.
– Я могу заставить петь этот храм, – говаривал он иногда, отирая пот со лба после службы. – Я извлеку из мехов столько ветров, сколько нужно, дабы сдвинуть горы. Но что проку? Я подобен оратору, что говорит перед стеной.
Ибо слушатели его в церкви Святого Фомы, хоть и внимали благоговейно, более следили за тем, не пересолил ли пастор в проповеди, нежели за тем, как голос виолы da gamba сплетается с гобоем. Господин Бах чувствовал, что его искусство, подобно драгоценному камню, зарыто в песок.
В те же годы в Лейпциге процветало общество, именуемое Collegium Musicum. Собирались там люди светские, студенты, купцы и прочие любители музыки. Собирались не в храме, а в кофейне Циммермана, где звон чашек и шум шашечных партий служили аккомпанементом для оркестра.
Господин Бах, будучи директором сего общества, знал: здесь музыка нужна не для спасения души, но для услаждения слуха. И это было ему непривычно. Он привык говорить с Богом; здесь же надлежало говорить с человеком. И первое время он чувствовал себя рыбою, выброшенной на песок. Но Господь, видя смирение мужа сего (ибо, несмотря на гордыню, он искренне искал правды в звуке), послал ему испытание и наставление.
Глава II, в которой являются два скрипача и вносят смуту в сердце кантора
Случилось так, что в Collegium Musicum пришли два брата. Не кровные братья, нет, но братья по духу и по смычку. Одного звали Иоганн Готлиб, другого — Иоганн Кристиан. Один был старше и играл с тою основательностью, с какой добрый пахарь ведёт плуг: ровно, сильно и без лишних выкрутасов. Другой был младше, и скрипка в его руках трепетала, словно птица, то замирая в вышине, то срываясь в стремительный полёт.
Пришли они к господину Баху и сказали:
— Господин кантор, мы наслышаны о вашем величии, но видим, что для нас, скрипачей, вы сочиняете мало. Вы пишете для клавира, для органа, для хора, а душу скрипки, её способность к пению человеческому, вы обходите стороной.
Бах нахмурился. Он подошел к окну, сложил руки на груди и молвил:
– Скрипка – инструмент благородный, но капризный. Она подобна женщине: если дать ей волю, она уведет за собой в танец, но не приведет к Господу. Орган же – это голос Вселенной. Я органист, и это мое призвание.
Тогда старший брат, Иоганн Готлиб, сказал спокойно:
– В церкви вы правы. Но сейчас мы не в церкви. Мы в кофейне, где люди приходят отдохнуть от забот. И если орган – это голос Бога, то скрипка — это голос человека, который иногда хочет просто плакать или смеяться, не думая о страшном суде.
Слова эти задели кантора за живое. Он почувствовал в них вызов.
– Вы полагаете, что я не ведаю скрипичной музыки? – воскликнул он, и глаза его засверкали. – Да я в Кётене, когда служил у князя Леопольда, написал для скрипки сольные пьески, перед которыми итальянские виртуозы падают ниц! Но писать для двух скрипок… – он запнулся, задумавшись. – Зачем две? Одна скрипка уже есть голос. Две – это уже разговор. А что могут сказать друг другу две скрипки, что не сказала бы одна? Разве что ссору, сплетню или пустое эхо.
– А может быть, дружбу? – тихо спросил младший, Иоганн Кристиан. – Может быть, любовь?
Бах посмотрел на них. Он увидел, как они стоят рядом, почти плечом к плечу, два смычка, два деревянных корпуса, струны, натянутые между скорбью и радостью. И вдруг острая зависть кольнула его. Зависть не чёрная, но праведная. Он позавидовал их единству. Он, который всю жизнь был один на один с органом, с клавиром, с хором, где он – диктатор, он вдруг ощутил одиночество.
– Хорошо, – сказал он, сдерживая голос. – Я напишу вам концерт. Но не ждите лёгкости. Я не умею писать так, как итальянцы, чтобы музыка лилась, как масло. Моя музыка – это здание. И если вы хотите играть вдвоём, вы должны будете построить это здание вместе, чтобы оно не рухнуло вам на головы.
Братья поклонились и ушли. А господин Бах остался в своей комнате, где стоял клавир, и долго смотрел на чистые нотные листы. Но рука его не поднималась. Ибо он не знал, о чём говорить двум скрипкам.
Глава III, о видении на мосту и о тайне числа «два»
Той же ночью господин Бах, мучимый бессонницей, вышел из дому. Он пошёл к реке Плейсе, где стоял старый каменный мост. Луна висела над водой, и тени от арок ложились на воду, словно две гигантские скрипки, смычки коих были спущены.
Бах опёрся о перила и задумался.
– Господи, – обратился он к Нему не в молитве, а в том коротком, отчаянном порыве, что свойствен творцам, – почему я, органист, должен писать для двух скрипок? Почему не для органа? Орган – это целый мир. В нём есть и виолончели, и флейты, и трубы. Он всеобъемлющ. А эти две… всего лишь две деревяшки с конским волосом.
И в тот миг, когда он произнес сии слова, река зашумела громче, и ветер донёс до него звук. Это была музыка. Но не та, что играют в храмах или на площадях. Это был голос самой Природы.
Бах услышал, как вода в двух рукавах реки, разделённых камнем, шумит по-разному. Одна струилась быстро, звонко, ударяясь о камни; другая текла медленно, глубоко, словно вздыхая. И они встречались внизу, под мостом, и их шум сливался в единый поток, но при этом каждый сохранял свой голос.
Тогда Бах поднял глаза и увидел небо. Две ярчайшие звезды стояли над горизонтом, недалеко друг от друга, и свет их был един, но исходил из разных точек.
И, наконец, он опустил взор на свои руки. Две руки. Левая и правая. Сколько раз они спорили на клавире! Левая вела бас, правая выводила мелодию. Но в музыке Баха никогда не было войны между ними; была беседа, была поддержка, был поединок, возвышающий дух.
– О, слепец! – воскликнул он, хватаясь за перила. – Я искал сложности в органе, а она лежала у меня под носом в простоте. Две скрипки – это не два инструмента. Это два начала, два голоса, две души, которые Господь поставил рядом, дабы они искали друг друга.
Он вспомнил библейскую историю о том, как Господь сотворил Адаму помощника. Не раба, не слугу, и не второго господина, но помощника, соразмерного ему. «Не хорошо быть человеку одному», – прошептал Бах. – Вот оно! Вот что я должен написать. Не триумф органа, не виртуозное соло, где одна скрипка царит над оркестром, но равенство. Разговор двух, ищущих друг друга, спорящих, уступающих, сливающихся воедино.
И тут же, на мосту, в голове его зазвучала тема. Она была проста, как шаг: ре — ми — фа — соль — ля-бемоль — си-бемоль — ля. Но в ней было нечто такое, что отличает живое от мёртвого. Это был вопрос.
Он услышал, как вторая скрипка отвечает на этот вопрос, но не сразу, а через такт, как эхо, но не рабское, а осмысленное. Она вступала не для того, чтобы повторить, но чтобы продолжить, обогнать, утешить или возразить.
Господин Бах побежал домой, не чуя под собой ног. Он зажёг свечу, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Он писал так, как пишут пророки, – в исступлении, но с железной математической ясностью. Он знал, что делает.
Глава IV, о первой части, что есть «Vivace», и о двух путниках на одной дороге
Утром, когда служка принёс ему кофе, на столе уже лежали исписанные листы. Первая часть – Vivace – была готова.
Бах позвал братьев-скрипачей. Они вошли в комнату, где витал запах воска и типографской краски, и замерли в почтительном молчании.
– Смотрите, – сказал Бах, указывая на нотный стан. – Я начинаю не с аккомпанемента, не с увертюры. Я начинаю с них. С оркестра, который вступает после двух нот паузы. Оркестр – это мир. Он живёт своей жизнью, тяжело дышит, движется. И в этот мир, подобно двум путникам, вступают ваши скрипки.
Он показал на первую скрипку старшего брата:
– Ты начинаешь. Ты задаешь тему. Это не приказ, это – вопрос. Тема идет вверх, потом спускается, но упирается в половинную ноту, словно задумавшись. А оркестр в это время играет свои мотивы, не перебивая, но слушая.
Потом он повернулся к младшему:
– А ты, брат, не жди. Ты не вступаешь тогда, когда первый умолкнет. Ты вступаешь поверх него, в тесном сплетении. Видишь? Здесь, в пятом такте. Пока первый ещё играет свою ноту, ты уже входишь со своей темой, но на терцию выше. Это не просто эхо. Это ответ. И ваш разговор подобен тому, как два человека идут по узкой тропе: один начинает фразу, другой заканчивает.
Братья посмотрели на ноты. Глаза их расширились. Они увидели не просто виртуозные пассажи, но архитектуру. Тема переходила от одного к другому, они гнались друг за другом, переплетались в имитации, словно две виноградные лозы, растущие из одного корня.
– Но, господин кантор, – робко заметил младший, Иоганн Кристиан, – здесь в середине части, в разработке, ваши скрипки не просто разговаривают. Они… спорят. Они сталкиваются лбами, врезаются друг в друга. Это жестоко.
Бах усмехнулся.
– А ты думал, дружба – это только сахар? Нет, дитя мое. Истинная дружба, как и истинная любовь, проверяется в борьбе. Посмотри: сначала они идут вместе в унисон, это начало пути. Потом они расходятся в сексты, в терции, будто смотрят на мир с разных сторон. А вот здесь, – он ткнул пальцем в стремительный пассаж шестнадцатыми, – они словно бросают друг другу вызов: «Догони! Обгони!». Но в конце спора они приходят к согласию. Не потому, что один победил, а потому, что они поняли: без другого их путь бессмыслен.
И братья, взяв скрипки, сыграли эту первую часть. Комната наполнилась звуком, похожим на бег двух коней, запряжённых в одну колесницу. Они шли в такт, но каждый дышал по-своему.
Глава V, о второй части, что есть «Largo ma non tanto», и о тайне единства
На другой день Бах показал им вторую часть – Largo ma non tanto (Широко, но не слишком). Эта часть была написана в Фа мажоре, светлом и безмятежном, в размере 12/8, напоминающем колыбельную сицилиану.
– А это, – сказал Бах, откинувшись на спинку стула, – это самое сокровенное.
В партитуре не было виртуозной погони. Верхняя скрипка вела длинную, певучую мелодию, полную вздохов и задержаний, а вторая скрипка, словно тень, шла за ней следом, не отставая ни на шаг. Оркестр же (первые, вторые скрипки и альты) играл мерный аккомпанемент, подобный биению сердца.
– Здесь вы – одно целое, – объяснил Бах. – Смотрите. Первая скрипка поёт. Она словно душа, возносящаяся к небу. Но если бы вторая скрипка молчала, это был бы монолог. А я хочу показать, что даже в молитве, даже в самой сокровенной глубине человек не один. Вторая скрипка не повторяет первую, она поддерживает её. Она берет на себя бас мелодии, заполняет пустоты, когда первая берёт дыхание.
Братья начали играть. Сначала у них не получалось. Старший, Иоганн Готлиб, привыкший к своей основательности, слишком громко вёл свою партию, заглушая младшего. А младший, Иоганн Кристиан, увлекался и начинал играть слишком свободно, отставая от ритма.
– Стойте! – воскликнул Бах. Он встал между ними и взял их смычки в свои руки, на миг коснувшись струн. – Вы играете так, будто вы – два солиста, которые вышли на сцену, чтобы показать, кто лучше. Но я писал это не для того, чтобы вы показали себя! Я писал это, чтобы вы показали единство.
Он посадил их рядом, плечом к плечу, как тогда, в первый день.
– Смотрите мне в глаза. Тот, кто ведет первую партию, должен забыть, что он первый. Он должен вести, но чувствовать спиной дыхание второго. А тот, кто играет вторую партию, не должен быть тенью. Он должен стать совестью первой. Если первая спешит, вторая её осаживает. Если первая впадает в уныние, вторая придаёт ей силы. Вы – два голоса одной души.
И тогда, в тишине комнаты, они начали снова. Медленно, как по воде. Первая скрипка запела свою печальную, но светлую песнь. А вторая вступила через такт, но не как эхо, а как любящий голос, который знает все слова наизусть и потому может говорить чуть тише, чуть глубже, не перебивая, но и не исчезая.
Когда они закончили, в комнате стояла такая тишина, что слышно было, как воск на свече трещит. Бах опустил голову. Он понял, что только что написал не просто красивую мелодию. Он написал то, что искал всю жизнь: музыку согласия.
Глава VI, о третьей части, что есть «Allegro», и о том, как два спорящих обретают венец
Третья часть была подобна вихрю. Она возвращалась в минор, в размер 3/4, и начиналась с ритмичного удара, словно дверь распахивалась настежь. Здесь, в Allegro, Бах выпустил наружу всю ту ярость жизни, которую он сдерживал в церковных хоралах.
Это было рондо, но рондо не простое. Тема – стремительная, скачущая, похожая на танец, – проносилась от одной скрипки к другой, как искра, перелетающая с соломинки на соломинку.
– Здесь, – сказал Бах, глядя на братьев с хитринкой, – я снова развожу вас в стороны. Забудьте о нежности Largo. Здесь начинается ярмарка. Здесь вы два ремесленника, которые спорят о том, чей инструмент лучше. Здесь вы два петуха на одном дворе. Но помните: вы по-прежнему связаны. Если в первой части вы задавали вопросы и отвечали, во второй – вы дышали в унисон, то здесь вы танцуете.
В этой части оркестр был не просто фоном. Он подхватывал мотивы солистов, перебрасывал их, как мяч, заставляя скрипки то объединяться против оркестра, то вступать в союз с ним против друг друга.
Братья играли. Пальцы их летали по грифам. Смычки то скрещивались в воздухе, то расходились в стороны. И в кульминации, перед самым финалом, когда казалось, что музыка вот-вот сорвётся в бездну безумия, Бах сделал неожиданное. Он остановил бег.
Наступил миг тишины. И затем – последний эпизод. Скрипки заиграли тему не в унисон, но в теснейшем контрапункте, сплетаясь так, что нельзя было понять, где кончается один голос и начинается другой. Они шли к финальной ноте не порознь, а вместе, смычки взлетели вверх, и аккорд оркестра разрешился в торжественный ре минор.
Это был не триумф одной скрипки над другой. Это был триумф их общего пути.
Глава VII, в которой излагается мораль и открывается тайна баховского замысла
В день премьеры в кофейне Циммермана собралось множество народу. Купцы оставили свои счётные книги, студенты – свои латынь и пиво. Все ждали нового сочинения кантора, о котором ходили слухи, что оно либо превосходит итальянцев, либо столь же тяжеловесно, как лейпцигские булыжники.
Братья вышли на помост. Они стояли рядом, две скрипки на одной скамье. Оркестр настроился.
И когда зазвучали первые такты Vivace, люди замерли. Ибо они никогда не слышали такого. Им казалось, что две скрипки говорили между собой на языке, который все понимали, но никто не мог выговорить. В первой части они услышали спор и примирение. Во второй – такую глубину покоя, что самые суетливые купцы прослезились, вспомнив о чём-то далёком и светлом. А в третьей – ноги их сами начали отбивать такт, ибо музыка захватила тело.
После окончания, когда последний аккорд отгремел, в зале воцарилась тишина. А потом поднялся шум. Все наперебой хвалили братьев-скрипачей.
– Какая виртуозность!
– Какая точность!
– Слышали, как они перекликались? Словно два ангела!
Но господин Бах, стоявший в углу, улыбался не от гордости. Он подошёл к братьям, которые раскланивались, и положил руки им на плечи.
– Они хвалят вас, – тихо сказал он. – Но они не поняли главного. Они думают, что это концерт для двух скрипок. Но это не так.
Братья обернулись.
– А что же это, господин кантор?
Бах посмотрел на свои руки, которые недавно держали перо, а до того – смычок, а до того – касались клавиш органа, и сказал:
– Это концерт о том, что человеку не дано быть одному. Я, органист, который привык повелевать всеми голосами мира, я написал это, чтобы напомнить себе самому: даже Господь в Троице Своей есть триединство. Два голоса, ищущие друг друга, – это образ союза. Мужа и жены. Друга и друга. Души и Бога. Я взял две скрипки не потому, что мне не хватало регистров органа, а потому, что хотел показать: согласие рождается только тогда, когда двое становятся единым, не переставая быть двумя.
И с тех пор Концерт ре минор для двух скрипок, BWV 1043, пошёл гулять по миру. Его играют в храмах и в концертных залах, при королевских дворах и в школах для бедных. И всякий раз, когда первая скрипка задает свой вопрос, а вторая на него отвечает, слушатели на миг прикасаются к той тайне, что открылась господину Баху на старом мосту в Лейпциге: тайне единства, которое начинается с умения слушать.
А что до братьев-скрипачей, то они до самой старости играли этот концерт вместе. И когда один ошибался, другой так искусно его прикрывал, что никто из слушателей не замечал промаха. И когда одному было грустно, другой играл свою партию с такой силой, что печаль уходила.
Ибо такова природа настоящей музыки: она не столько для ушей, сколько для сердец. И такова природа настоящего мастера: он не тот, кто умеет играть громче всех, но тот, кто умеет слышать другого.
Сия притча сложена в назидание музыкантам, дабы помнили: виртуозность без любви – медь звенящая, а две скрипки в согласии – глас небесный.
Аминь.
Конец и слава Богу.
Примечание для читателя:
В сей притче опущены многие исторические подробности, как-то: точная датировка (около 1730–1731 года), связь концерта с итальянскими формами Вивальди, а также тот факт, что оркестровка включает в себя не только солирующие скрипки, но и струнные с basso continuo, дабы не перегружать повествование излишней учёностью. Однако дух сего творения, его полифоническая глубина и то самое «тонкое, но выразительное взаимодействие» между солистами, о коем говорит история музыки, надеемся, передан здесь с должной теплотой и благоговением.
© Цецен Балакаев
31 марта 2026 года – День рождения Иоганна Себастьяна Баха
Санкт-Петербург