Алексей Хвостенко стал героем выставки
В петербургском Музее Анны Ахматовой открылась выставка «У каждого свой Хвост. Алексей Хвостенко. Человек эпохи Возрождения». Михаил Трофименков со светлой ностальгией рассмотрел скульптуры-аккумуляции и переслушал песни человека, скромно именовавшего себя artiste complet, «универсальным, абсолютным художником».
«Пластика, танец, театральная мизансцена, слово, записанное на бумаге,— для меня тоже музыка»,— утверждал Алексей Хвостенко (1940–2004), или просто Хвост. Под этим прозвищем он вошел в историю искусства, точнее говоря, искусств: не было вида творчества, кроме архитектуры и балета, к которому бы он не приложил руку. В советском андерграунде, в парижской (с 1977 года) эмиграции и снова в России, где Хвост записал альбомы «Жилец Вершин» и «Чайник вина» с группой «АукцЫон».
Что, и это тоже музыка, эти тяжелые, ювелирно грубо сколоченные композиции из подручного хлама с парижских помоек? Сама выставка оформлена как заляпанная красками, тесная мастерская скорее «мастерового», чем «мастера».
Конечно, и это тоже музыка. Представьте себе гитару, препарированную на холсте кубистом. Хвост выдвигает с плоскости в пространство плоды этого творческого демонтажа и из досок, железяк, деталей каких-то механизмов собирает собственные, безымянные музыкальные инструменты.
Играть на них невозможно, но от них явственно исходит мелодия бега времени: круги а-ля циферблаты — частая деталь композиций.
Ближе всего аккумуляциям его 1960-х годов стихи периода игрового авангардистского движения «Верпа». Препарирование речи, слова, звука. Нащупывание нового языка в традиции, простиравшейся для Хвоста от Катулла, Шекспира и Данте до Державина, Сумарокова и Хлебникова. А вот своего друга Иосифа Бродского он «как-то не очень»: «…вообще не поэзия. Это некий ритмический набор слов, который передает состояние автора и его эмоциональный настрой». Себя Хвост, впрочем, поэтом тоже не считал: так, изучаю местоположение поэзии в космосе.
«Поэт не пропел, что другие поэты / Ни песен не знают, не знают стихов. / И спел он про то, что и эти куплеты / Одеты в лохмотья и тень этих слов, / Лишь тень этих слов…»
Битник, сюрреалист, дадаист, футурист: Хлебников взял бы его в сопредседатели Земного шара. Современный вагант, менестрель, бесприютный в буквальном смысле слова поэт в поисках крыши над головой, мастерской, бутылки вина, куска хлеба. Эдуард Лимонов в предсмертной книге «Старик путешествует» сравнил Хвоста аж с Иисусом с карабахской фрески: «Мне нравится Иисус в красной рубахе, сидящий, как Алеша Хвостенко в арабском квартале Goutte d’or a Paris, и вещающий, вино наливая».
Бродил он не только по миру, но и по эпохам: «я жил во время / во время киевского государства / я жил во время / во время римской империи / я жил во время / во время большого снегопада / я жил во время / во время поисков пищи».
Его легендарные песни о демонической девушке Орландине, о вдохновляющей поэта «сучке с сумочкой» или о Страшном суде, оказывающемся ураганным джаз-концертом для убогих мира сего, сочетают чудную легкость бытия и приятие его конечности. «Слепой не увидел, как море над лесом / В стакане пылало у водки-реки, / а в лодке сидели два пьяных балбеса / И в сторону леса по небу гребли».
Название «У каждого свой Хвост» подразумевает в том числе, если не в первую очередь, и «у каждого, кто знал Хвоста». А все, кто его знал, ощущали неземное, обволакивающее, ласковое обаяние поэта: знакомясь с ним, ты уже чувствовал себя его старым другом.
Его первая жена Алиса Тилле, чьими усилиями работы Хвоста были перевезены из Парижа двадцать с лишним лет назад, говорила, что на самом деле он никого не любил, кроме себя и друга-соавтора, почти двойника, Анри Волохонского. Эмиграция Анри стала единственной причиной отъезда Хвоста, так-то существовавшего абсолютно параллельно советской власти. Не любил, но пребывал в такой гармонии с собой, которой избыточно хватало для каждого встречного.
Мой Хвост — это Хвост из гигантского арт-сквота на парижской станции метро «Колонель Фабьен», где десятки, если не сотни гостей от карманников до знаменитых живописцев праздновали его пятидесятилетие. Узнав, что мы родились с ним в один день, он махнул рукой: приводи всех своих гостей ко мне.
Это Хвост из последнего парижского творческого приюта «Симпозеон», куда он позвал на репетицию своего рок-мюзикла «На дне», где играл Луку. Остальные артисты не пришли, не беда: Хвост пропел для двух гостей и себя самого все арии.
И это Хвост, блистательно отыгравший в апреле 2004 года последний концерт с «АукцЫоном» в Театре эстрады. После концерта в поисках, где бы распить чайник вина, смертельно уставший и смертельно больной, он со спутниками практически не говорил. Только остановившись вдруг, констатировал: «Это Мойка» — и в его улыбке, как в его песнях, была одновременно радость жизни и прощание с ней.
Держите новости при себе. Присоединяйтесь к Telegram «Коммерсанта».