— Слушай, ты там не сдрейфь, если дед начнёт про жену свою мёртвую болтать, — сказала Марина, когда мы договаривались о моём первом дне. — Он иногда путает, но в целом безобидный. Просто… не ведись.
Я кивнул, хотя по ту сторону провода её голос дрожал так, будто она сама боялась остаться с ним хоть на час. Впрочем, деньги она предлагала вполне реальные, а мне после увольнения из больницы лишь бы крыша над головой не уплыла.
С прежней работы я ушёл с треском. Представьте: поликлиника, нехватка всего, а заведующий ещё и бинты «на повторку» экономить велит. Я тогда не выдержал, написал, что думаю, и приложил подпись. В тот же вечер мне вручили трудовую — без премий, кстати, которые я так и не дождался. Полгода прожил у друга на диване, пока мама не выгнала: «Ты взрослый, ищи жильё». Вот я и ищу.
На кухне закипел чайник, я выключил звонок, чтобы не слышать, как соседи сверху опять затягивают «Любэ» на всю стояковую, и начал паковать рюкзак: термос, пачка овсянки, плейер — вдруг скучно будет.
Первое, что я увидел в квартире, — это тихо дрожащую стену от стука собственного сердца. Комнаты полумрак, запах лекарств и старого дерева. На диване сидел дядька лет восьмидесяти: глаза ясные, но смотрит как сквозь тебя.
— Ты тот, кто Машку от меня оттяпать пришёл? — проговорил он почти шёпотом.
— Нет, Алексей Петрович, я по объявлению. Сидеть, подавать таблетки, чай заваривать.
— Ага, таблетки, — он усмехнулся, — а потом — в супчик что-нибудь присыплешь.
Я развёл руками: «Смотрите, я без пипетки и белого халата, не тот случай». Он долго вглядывался, потом кивнул и отвернулся к окну. Разговор, по его мнению, был исчерпан.
Так прошёл первый вечер. Я разогрел ему кашу, поставил стакан воды, сам сел в кресло у двери. Думал, уснёт — и ладно. Ан, нет. В полночь он вдруг заговорил, будто продолжал старый спор:
— Маша-то у меня хитрая… Всю жизнь ею была. Училась людьми управлять, как куклами. Меня, гляди, тоже на длинной нитке держит.
Я промычал что-то вежливое и уткнулся в телефон. Дома-то я от безысходности согласился, а тут ещё и семейные тайны слушать. Но старик не отставал. Говорил тихо, почти ласково, и каждая фраза цеплялась за мозги.
Получилось так, что я знал о нём всё, кроме главного. Знал, что он любит тихий джаз после обеда, что прячет конфеты «Коровка» в пустую банку из-под кофе, что называет меня «Ромка», хотя в документах у меня полное имя. А вот почему каждый раз, когда я возвращался после выходных, Алексей Иванович будто просыпался из другой жизни — ума не приложу. Глаза стеклянные, речь — пластилиновая. Я пробовал шутить, злиться, молчать — всё бесполезно. Потом, часа через два, он сам выныривал и спрашивал, не ушла ли Маша куда надолго. Я отвечал, что не знаю, и мы продолжали шахматную партию, которую никогда не доводили до конца.
В тот день я решил не откладывать. Пришёл — и с порога:
— Алексей, ты мне тут загадочку подкинул. Я всю медицинскую литературу перелопатил, ни одна болезнь не лезет из выходных в выходные. Давай честно: что это у вас за фокусы?
Он помолчал, потом развёл руками:
— Фокусов нет. Есть Маша. И есть я — кролик в шляпе.
Дальше было коротко и без театра. Первая жена — Галина. Сын — Игорёк. Потом Лена с дочкой Маргаритой, которую он стал звать Машей, потому что так хотела сама девочка. Лена ревновала к прошлому, выжигала всё: фотографии, письма, связи. А когда он собрался уехать «поговорить» с Галиной, ему «помогли» остаться: в чай подсыпали, в справки строчку добавили — «психическое». Суд опека, дочь-то чужая, но наследство большое. С тех пор каждый раз, как он пытается всплыть, Маша включает представление: «Папа снова сбрёл, у него бред». А докторам всё равно: старик, диагноз есть, таблетки дави — и точка.
— Вот и выходит, — сказал он, — пока ты на выходные уходишь, она мне «лекарство» даёт. Я возвращаюсь в квартиру — и всё по кругу. Ты приходишь, а я уже как будто из гипса вылезаю.
Я молчал. Потому что если это правда, то мы оба стоим на краю очень тонкого льда. А если это бред старика — тогда я вообще ничего не понимаю в медицине.
— У тебя есть телефон? — спросил он вдруг.
— Конечно.
— Тогда запиши: Галина Сергеевна, город Ржев, улица 2-я Пионерская, дом 17. Скажи, что Лёша говорил: «Простите, что не успел вовремя». Если вдруг я не смогу сам…
Я записал. Потом мы допили уже остывший чай. Он попросил поставить джаз, но я включил тишину — вдруг в этой тишине он услышит голос сына или шаги жены, которых не слышал двадцать лет.
— Ромка, — прошептал он, — если ты всё-таки станешь доктором, запомни: самое страшное — это не болезнь. Самое страшное — когда тебя лечат от чужой мести.
Я кивнул. И впервые за всё время не стал ждать конца рабочего дня. Просто сидел рядом, пока окна не стали черными, а надежда — чуть светлее.
— Ты найдёшь их, да? Просто… отдай. Даже если меня уже не будет. Ключ под ковром, в ящике — всё, что у меня осталось. Машка об этом не в курсе.
Роман кивнул, не зная, что ответить. Он и так собирался забрать пожитки Алексея — пару свитеров, тапки, старый планшет. А тут ещё и какие-то бумаги. Он сунул конверт в сумку, не глядя.
— Не выбрасывай, ладно? — Алексей Иванович схватил его за запястье. — Если Маша это достанет… всё, приплыли.
В тот вечер Роман прикрутил к старому телевизору в палате крошечную камеру — давно купил, думал, как-нибудь пригодится. Снял пыль, включил — и забыл. Просто внутри всё щемило: вдруг правда выяснится, что происходит, пока его нет.
Вторник. Роман вернулся после выходных — в палате всё по-старому: Алексей беспокойно дёргается, бормочет. Сестра Маша, как всегда, улыбается слишком спокойно. Роман подключил камеру к телефону, промотал ночь — и замер.
На записи: Маша входит, делает укол, уходит. Через минуту возвращается с ещё одним шприцем. Колет второй раз — пациент замирает. Потом исчезает в ванной.
Роман выдохнул, оставил телефон на зарядке и пошёл проверять. В туалете пахло дезиком и влажными тряпками. Он включил фонарик, провёл лучом по плитке — одна из них отходила как крышечка. За ней — пакетик с ампулами. Этикетка: «Фенобарбитал-Н». Успокоительное, но если колоть каждый день, нервные окончания отказывают постепенно. Следов не оставляет — вещество выводится быстро. Умно. Жестко.
Он спрятал ампулы в карман и всю ночь просидел над бумагами Алексея. Завещание. Доверенность. Счёта. Письмо к сыну, которого тот никогда не видел. Роман звонил знакомым юристам, бывалым медикам — все разводили руками: «Доказать? Да вы что, смеёмся».
Утром в палату заглянула Маша. На этот раз — не одна. С ней парень, высокий, в клетчатой рубашке. Он держал за плечо Алексея, тот качал головой, будто пытался сказать «нет», но язык не слушался.
— Папа, ну не злись, — Маша поправила одеяло. — Ты бы молчал, ещё недельку пожил. А теперь маме придётся ждать дольше. Ей, между прочим, замуж выйти охота, а для этого надо, чтоб ты всё-таки… скончался.
Она обернулась к парню: «Давай, сделаем быстрее, а то медсестра на обход идёт».
Роман стоял за дверью, прижался лбом к стене. В голове крутились цифры: сколько ещё дней, часов, минут. Имя сына — Илья. Адрес — деревня под Тверью. Он записал всё на листочке, спрятал в куртку. Потом достал телефон и нажал «вызов» — 112. Голос дрожал:
— Да, здесь, в пятой городской… кажется, есть подозрение в умышленном отравлении пациента… Да, я понимаю, что звучит как сумасшедший, но у меня есть видео…
— Ты точно не спишь? Или они уже вкололи тебе что-нибудь? — из полумрака донёсся тревожный шёпот.
Я открыл глаза и не поверил: рядом стоит Рома, тот самый санитар, которого я ещё вчера считал предателем.
— Откуда ты тут?! Уходи, они опасны… — выдохнул я, пытаясь подняться.
— Всё, конец игры, — он легко улыбнулся. — Больше никому никаких уколов.
Я огляделся: на полу в наручниках — Мария с растрёпанным «хвостом», у окна два участковых, а у двери… девушка с привычной походкой и знакомым профилем.
— Настя? — едва шевеля губами, выдохнул я.
Она кивнула и подошла ближе. Глаза те же — тёплые, словно всё это был длинный кошмар, а не десять лет разлуки.
— Привет, Лёша, — тихо сказала она. — Давай потом объяснения. Сейчас — главное. Хочешь познакомиться с Мишей?
За её спиной вышагнул парень лет двадцати пяти. Высокий, в простой клетчатой рубашке, но посмотреть на меня решительно.
— Здравствуй, папа, — произнёс он, и в голосе не было ни капли нерва.
Я не помню, что стонал или плакал — просто слёзы текли сами. Схватил его за руку и не отпускал, пока меня не укладывали на каталку.
— Куда везём? — спросил я у потолка.
— В нашу клинику, — ответил Миша. — Снимем диагноз, поднимем тебя на ноги. И да, придётся поработать с психиатром. Без вариантов.
— Ладно, лишь бы вы рядом, — я попытался улыбнуться. — У Ромы документы, ключи, всё отдам вам.
— Нам ничего не надо, — махнул он рукой. — Учился, работал, заработал. Теперь мне важно другое — чтобы ты был живым и здоровым.
Машину тронули. Миша выглянул в окно и крикнул:
— Рома, завтра преходи! У нас вакансия для человека, который умеет говорить «нет» начальству.
Роман остался стоять на крыльце, улыбаясь до ушей. Он пришёл сюда подзаработать, а уехал с новой профессией и ощущением, что жизнь всё-таки умеет щедро расплачиваться за честность.
Наутро Марина перезвонила:
— Как он?
— Держится. Бурчит, что вы его отравить собрались.
— Ох, он всегда так… Только не обижайтесь.
— Да ладно, терплю, — сказал я и в первый раз за долгое время улыбнулся.
Вечером Алексей Петрович вдруг сам разлил чай и подвинул мне кружку.
— Сиди, не притворяйся. Ты тут не враг, я вижу. А врагов у меня хватало.
Я пожал плечами: «Кому сейчас легко?»
— Вот-вот. А Машка думает, что если денег даст, человек станет твоим навечно. Ошибается.
Он посмотрел на меня и впервые улыбнулся — криво, но по-настоящему. В тот момент я понял: сумасшедший здесь не он.
— Ты точно не врёшь, что собираешься стать врачом? — Алексей Иванович прищурился, будто проверял, не смеюсь ли я в душе.
— Врут только те, кому есть что терять, — ответил я и поставил ему на стол чайник. — А мне пока только предстоит получить.
Он кивнул, будто это было достаточной гарантией, и впервые за всё время не стал ждать, пока я уйду в сторону. Просто начал говорить — тихо, по-деловому, как будто рассказывал, где лежат запасные ключи.