В мире глянца, где бренды часто сменяют друг друга как картинки в калейдоскопе, есть истории, которые прорастают в тебя глубоко и надолго. Для меня такой историей стала семья Роше. Это не про баночки с кремом на полке и не про рекламные бюджеты. Это про почву под ногтями, старый чердак в Бретани и деревья, которые растут одновременно в двух разных концах Европы.
Парижский блеск и «Лиза»
Мое знакомство с империей Yves Rocher началось не с прогулок по полям, а с рабочих будней. В бытность главным редактором журнала «Лиза», я видела сотни брендов, но с этим у нас сложились особые, почти родственные отношения.
Я много раз бывала в их парижской штаб-квартире. Это был мир безупречного французского стиля, четких стратегий и той самой деловой элегантности, которая диктовала моду всей Европе. Мы обсуждали запуски новых линеек, концепции съемок и тренды в косметологии. Но даже в самых пафосных кабинетах на парижских бульварах всегда чувствовалось: сердце этой компании бьется не здесь. Оно осталось там, в бретонской глуши, откуда всё началось.
Тот самый чердак в Ля Гасийи
Чтобы понять этот бренд, нужно уехать из Парижа на запад, в маленькую деревушку Ля Гасийи. Мне довелось побывать в том самом доме, где когда-то жил и работал молодой Ив Роше.
Знаете, это удивительное чувство — стоять под низкими сводами того самого чердака, где в 1950-х годах обычный сельский парень вручную смешивал свою первую мазь из чистяка. Никаких лабораторий с белыми халатами, никаких компьютеров. Только старые балки, пучки сушеных трав и рецепты местной знахарки.
Там, в тишине этого дома, понимаешь: огромная империя выросла не из дерзких бизнес-планов, а из обычного любопытства и любви к своей земле. Ив Роше просто верил, что природа может дать женщине всё необходимое. На этом чердаке до сих пор сохранился дух того времени — очень заземленный, честный и лишенный всякого пафоса.
Мое дерево в Бретани
В одну из поездок в Ля Гасийи мне предложили посадить дерево. В этом жесте не было никакой игры на публику — в семье Роше это норма жизни. Помню прохладную, рыхлую почву Бретани под руками. Вокруг — бескрайние поля ромашки, арники и васильков, которые бренд выращивает для своих составов.
Я посадила свой саженец, и это стало моим личным «якорем». Одно дело — писать статьи о корпоративной ответственности, и совсем другое — знать, что где-то на окраине французской деревни тянется к солнцу дерево, к которому ты имеешь прямое отношение. Это очень приятное, теплое чувство сопричастности.
Жак Роше в Москве: Урок простоты
История закольцевалась уже здесь, в Москве. Мы много раз пересекались с представителями семьи, но визит Жака Роше, сына основателя и главного хранителя экологических ценностей фонда, в «Аптекарский огород» запомнился мне особенно ярко.
Жак — удивительный человек. В нем нет ни капли той заносчивости, которую иногда ожидаешь встретить у владельца многомиллионного состояния. Он приехал в наш старейший ботанический сад не для официальных речей, а для дела.
Я наблюдала за ним со стороны. Жак взял лопату с таким спокойным и привычным знанием дела, какое бывает только у тех, кто вырос «на земле». Он не просто позировал фотографам — он профессионально и бережно присыпал корни молодых деревьев московской почвой. В его движениях было столько уважения к будущему лесу, что в этот момент стерлись все границы между странами и должностями. Был просто человек, который любит деревья.
Тихая связь
Сегодня эти деревья растут в тысячах километров друг от друга. Одно — моё, в бретонской Ля Гасийи, другие — посаженные Жаком в центре Москвы, в Аптекарском огороде.
Мне кажется, в этом и есть главный секрет успеха семьи Роше. Можно построить заводы по всему миру, открыть тысячи бутиков и стать легендой глянца, но при этом важно сохранить в себе того самого парня с чердака. Уметь чувствовать землю, ценить тишину полей и искренне радоваться каждому новому саженцу.
Мне просто приятно осознавать, что в этой долгой и очень человечной истории есть и моя страница. И каждый раз, проходя мимо деревьев в Аптекарском огороде, я невольно вспоминаю тот старый чердак в Бретани. Все-таки у настоящих вещей всегда глубокие корни.