У Николая Асеева есть такая поэма «Маяковский начинается» (1937). Асеев – ЛЕФовец, близкий друг Маяковского, с которым они познакомились в 1913 году. Владимир, конечно же, как всегда поразил и очаровал своей манерой быть явлением, что и притянуло к нему Асеева.
Поэма, как не сложно догадаться, посвящена покойному уже к тому моменту Маяковскому. Все её главы – о нем, и это понятно, однако меня зацепило кое-что выпадающее из общего полотна. А именно – «Разговор с неизвестным другом»...
С Пастернаком Асеев познакомился через Сергея Боброва, основателя «Центрифуги». Когда именно – неясно, но часто называют 1909 год. В десятых они разминуться – семь лет Николай проведет на фронте первой мировой войны, вернувшись лишь в 1922, чем несказанно обрадует Бориса. В двадцатых начнутся кульбиты в дружбе, изменчивость, нестабильность, вызванная разными взглядами на будущее поэзии, но они упорно будут продолжать с этой нестабильностью общаться. Почти пятьдесят лет, до самой смерти обоих, эта дружба будет занимать место в сердцах. Асеев пережил Пастернака всего на три года. Маяковского они оба пережили на тридцать лет...
И этот «тройственный союз» виден даже в поэме. Ведь именно образ Пастернака угадывается в «Разговоре с неизвестным другом».
Разговор с неизвестным другом
-Н.Н.Асеев
В шалящую полночью площадь,
В сплошавшую белую бездну
Незримому ими ― «Извозчик!»
Низринуть с подъезда. С подъезда…
-Пастернак, «Раскованный голос»
[Эпиграф, оставленный самим Асеевым]
Разбор строк:
1. «Теперь разглядите,/кого опишу я/из тех―/кто имеет бесспорное право/на выход/в трагедию эту большую/без всяческих объяснений/и справок» – здесь имеется ввиду, скорее всего, то, о чем Пастернак говорил в своём письме к Цветаевой после смерти Маяковского: «Три дня я был весь в совершившемся, плакал, видел, понимал, плакал и восхищался. На четвертый день меня отлучили от событья». Сын Пастернака пояснял, что это связано с тем, что скорбь Пастернака по Маяковскому и его понимание мотивов гибели «лефовские друзья» восприняли как лицемерие. Асеев как бы встаёт на защиту Бориса этими строками, говоря, что тот имеет право скорбеть и ему не обязательно доказывать свое причастие к жизни Маяковского.
2. «но мы же метались/мы не позволяли/чтоб всех нас/в нули округляли по смете:/кистями,/мелодиями рояля,/стихами –/дрались/против пыли и смерти» – образы в этой строке не случайны. Кисти – это Маяковский, который изначально был художником, придя к поэзии несколько позже. Рояль – это Пастернак, который считал музыку долгие годы своим поприщем, собирался пойти в композиторы и, соответственно, играл на рояле. Стихи – сам Асеев.
3. «Так что мне/в твоей философии тихой?/Таким ли―/теней подзаборных пугаться?/Ведь ты же умеешь/взрывать это лихо,/в четыре мотора/впрягая Пегаса» – уже прямое обращение к Пастернаку. Его непубличность и философичность, особенно остро вставшая в конце 30-х, тут принимает форму полемики вместе с уверенностью в поэтическом даре: «ты умеешь "взрывать" своим творчеством. Так почему же ты молчишь? Почему уходишь в свою философию? Почему тебя не слышно?». Слово «взрывать», возможно, выбрано не случайно и может перекликаться с Пастернаковской «Смертью поэта»: «твой выстрел был подобен Этне/в предгорье трусов и трусих». Так же это может стать отсылкой к оценкам самим Пастернаком того же Маяковского: «мне всегда казалось, что прирожденный талант Маяковского взорвёт когда-нибудь» – писал он к Р.Н.Ломоносовой.
4. «А я не с тобою/сижу в этот вечер,/шучу, и грущу, и смеюсь/не с тобою./И в разные стороны/клонятся плечи,/хоть общие/сердцу страшны перебои!» – разлука, ссора. Именно это преследовало дружбу Пастернака и Асеева после смерти Маяковского. В 20-е, во времена ЛЕФа, это всё-таки было иначе. Не было как таковой разлуки. В письме к Цветаевой в 27 мая 1927 года (почти сразу после возвращения Маяковского из-за границы – вернулся он 22 мая 1927 года) Борис писал: «На днях специально назначил встречу с Асеевым и Маяк<овским>, чтобы договориться, со всею резкостью, и поссориться. Говорили, противоположности подчёркнуты и будут расти, и при всем том: – пустяки. Всем троим бросилось в глаза, что любим и любили друг друга больше, чем знали (о том)».
5. «Об общем истоке/не плещут, горюя,/и в разное море/впадают навеки?» – «общих истоков» здесь множество: университет (Пастернак и Асеев в одно время учились в МГУ на историко-филологическом), «Центрифуга» (позже – просто общие публикации, так как Асеев объединение покинул), ЛЕФ...в общем, смыслов может быть множество. Вплоть до самого глобального – общего начинания в поэзии.
6. «проснутся/от жаркого крика:/«Извозчик!» —/ из вьюги времен,/засыпающей заживо» – прямая отсылка на эпиграф из стихотворения Пастернака «Раскованный голос».
7. «Но это ж и есть/наша гордость и сила:/чтоб ― с места сорвав,/из домашнего круга,/нас силой искусства переносило/к полярным разводьям/зимовщика-друга» – с «домашним кругом» тут всё достаточно ясно: оба были женаты. В 30-е ясно произошло деление на домашний круг и старую дружбу, пришедшую от поэзии. Этого деления не было в 20-е по причинам включенности в творческих круг жён и Асеева, и Пастернака (жена Асеева – Ксения/Оксана Синякова, одна из сестер футуризма; первая жена Пастернака – Евгения Лурье, художница. Обе вполне активно появлялись в 20-е в ЛЕФовских кругах, однако в 30-е Ксения немного отошла от этого, а Пастернак и вовсе женился на другой – на Зинаиде Еремеевой (по первому браку – Нейгауз), которая не особо была включена в творческую жизнь мужа).
8. «от стужи,/от смерти спасать/свою милую» – имеется ввиду, вероятно, либо Надежда Синякова, либо Елена Виноград, либо – в глобальном смысле – поэзия.
9. «мы голос натруженный/сдвоим и сгрудим,/чтоб людям/не ссориться,/не расставаться»; «суровые дружные строки» – призыв к объединению, желание помириться. Во второй половине 30-х поэты уже начинали делиться на «советских», «официальных» и «полулегальных». Асеев относился к первой группе (даже Сталинскую премию в 1941 году получит), а Пастернак, живущий в тот момент почти одними переводами, – ко второй. Однако это разделение, видимо, тяготило Николая. Он призывает Бориса не к спорам, не к расставаниям, а к «дружным строкам», как раньше.
Вероятно, обоим стоило поступиться с чем-нибудь, ведь, бесспорно, отсутствие былой душевной близости их тяготило. Но особенно тяжел мог быть и другой момент: изначально их было трое. Маяковский же с собой в тридцатом году покончил, что было неописуемой трагедией и для Пастернака, и для Асеева. А когда Владимир будет канонизирован советским правительством, в 1956 году Борис напишет: «В последние годы жизни Маяковского, когда не стало поэзии ничьей, ни его собственной, ни кого бы то ни было другого, когда повесился Есенин, в эти годы Асеев, отличный товарищ, умный, талантливый, внутренне свободный и ничем не ослеплённый, был ему близким по направлению другом и главной опорой. Я же окончательно отошёл от него». И в этих строках Пастернак будет нещадно кривить душой: он никогда не отходил от Маяковского окончательно, а дружба была не только лишь между Асеевым и Маяковским, но и между ними всеми, втроём. Но об этом я расскажу отдельно.
Неназванный друг мой,
с тобой говорю я:
неужто ж безвстречно
расходятся реки?