Взятие русскими войсками Парижа 31 марта 1814 года, как и всякая стратегическая победа, раскладывается на две части – военную и политическую.
С военной точки зрения Париж представлял собою весьма сложный театр боевых действий: огромный город, с населением 510 тысяч человек, узкими кривыми улочками, обрамлёнными каменными домами и палисадами. То, как трудно в нём действовать войскам регулярной армии против даже гражданского ополчения, сидящего за баррикадами и каменными стенами, можно понять хотя бы уже из истории Виктора Гюго про Гавроша. Впрочем, и из истории вообще – во время регулярных в XIX веке революций во Франции уличные бои в Париже проходили долго, тяжело и кроваво. Покамест префект департамента Сена барон Жорж Эжен Османн снёс практически весь старый город и не разрезал его прямыми широкими проспектами, - очень удобными, если надо из пушек сносить баррикады и толпы бунтовщиков.
С политической же стороны взятие Парижа войсками антифранцузской коалиции обещало ни с чем не сравнимый блеск ореолу безусловного лидера той коалиции, русскому императору Александру I. Во-первых, нога чужого солдата вступит в столицу Франции впервые после Столетней войны. А во-вторых, такой акт и увенчает политическую линию на ликвидацию не подконтрольного Британии наполеоновского режима, проводить каковую Александру предписали в Лондоне, и утешит личное эго русского царя, объявившего ранее: «Наполеон или я, я или он, но вместе мы царствовать не можем».
Политическое предисловие военного решения
После поражения в битве при Лейпциге французский полководец и по совместительству император довольно грамотно отвёл и расположил свои войска вдоль левого берега Рейна, заняв крепости и оставив важный оперативный резерв в тылу. А крепости по тем временам – это серьёзно; достаточно сказать, что оставшиеся в глубочайшем тылу противника французы целый 1813-й год оборонялись в Данциге, сложив оружие лишь 2 января 1814 года.
Потому Наполеон не без причины рассчитывал на то, что русско-прусско-австрийские армии остановятся на Рейне после неудачных попыток форсировать его, и с их командованием можно будет договориться о почётном мире. И в самом деле, канцлер Австрии Клеменс фон Меттерних предлагал замириться с французами на условиях отказа их от всех прежних завоеваний даром что их и не осталось. Словом, Франция в границах 1801 года, Наполеон как противовес Британии и России, Австрия, округлившая свои границы за этот счёт – как противовес Наполеону.
С известным допуском на непредсказуемость человеческих существ, способных самым неожиданным образом перекроить вдруг историю, такая послевоенная система должна была вполне устраивать и Россию. А что? – Европа занята устроением системы сдержек и противовесов, где и Россия одной своею массою будет важной частью; Лондон занят не растерявшим свою энергию Наполеоном и сколачиванием новых коалиций против него; былой грозный противник Швеция обездвижена и нейтрализована; и никому из них не удастся быстро выпутаться из кошмара коалиций, буде Россия сподобится, к примеру, выход себе в Средиземное море гарантировать.
Но Александр был слаб, лукав и плешив, по свидетельству Пушкина. Оттого был упрям и капризен, а Наполеона извести – это входило в его главную жизненную цель на данном этапе. К тому же более чем очевидно, что его, почти отцеубийцу, не могли не держать за известное место англичане, убийством Павла I и руководившие…
Военные поражения от Франции
Переход от этой, опять-таки политической предыстории к военной истории был простым. Наполеон тоже был упрям, и он медлил с ответом на австрийские предложения, убедив себя, что между Эльбой и Рейном его победили изменой (что было частично верно после перехода саксонских войск на сторону коалиции прямо во время Лейпцигской битвы), а во Франции он ещё задаст жару союзникам. И тогда Александр приказал переходить через Рейн, обходя правый фланг французов через территорию нейтральной Швейцарии. Другая часть союзных войск сделала то же самое на левом фланге Наполеона. Оборона Наполеона по Рейну посыпалась.
Но Наполеон был действительно хорош. И правильно полагал, что сможет задать противникам жару на своей территории.
Он и задал. Со своими 163 тыс. бойцов, из которых только 40 тысячами мог распоряжаться, остальные были связаны в обороне крепостей, Бонапарт крутился, как лис в курятнике, против 453 тыс. солдат сил союзников. Не отягощённые даром полководца пруссак Гебхард Леберехт фон Блюхер и австриец Карл Филипп цу Шварценберг, назначенные командующими соответственно Силезской и Богемской армий, постоянно оставлялись французским оппонентом с носом. Регулярно получалось так, что именно он застигал их и бил по частям - при Бриенне, Шампобере, Монмирае, Шато-Тьерри и Вошане. Причём последние четыре поражения нанёс союзникам за пять дней!
Наполеон писал в те дни: «Казалось, враг охвачен каким-то ужасом».
Самое неприятное было при этом то, что более всех несли потери в этих неудачных сражениях именно русские войска, которых русский же император подчинил незадачливым немцам – кстати, недавним врагам, вместе с Наполеоном ходившим на Россию. При Шампобере, например, лёг корпус генерал-лейтенанта Захара Олсуфьева, на чьи донесения о нападении и просьбы о поддержке Блюхер не обращал внимания. При Монмирае сильно пострадали войска Фабиана Остен-Сакена – чтобы быть фактически добитыми при Шато-Тьерри, также не получая поддержки от прусского союзника. В битве у Мормана был окружён и почти полностью уничтожен русский корпус генерала Петра Палена…
Стратегический просчёт Наполеона
Расчёт Наполеона был таков: заманить за собою Шварценберга, подкрепиться резервами из гарнизонов на востоке, добить уже разбитого под Реймсом Блюхера, перерезать силы снабжения коалиции. А затем с новым воодушевлением поколотить и оставшиеся, разрозненные на большом пространстве силы союзников. И принудить тех к миру.
И ведь что интересно! – шанс на успех на этом пути у него был: Шварценберг действительно решил следовать за ним. Но тут уже Александр сговорился с королём Пруссии Фридрихом Вильгельмом III, и они выставили австрийцам ультиматум – либо мы идём на Париж, либо… мы идём на Париж, но без вас.
И они пошли. И вёл союзные войска русский полководец Михаил Барклай-де-Толли. Как оценил это сам Наполеон, «превосходный шахматный ход; никогда бы не поверил, что какой-нибудь генерал у союзников способен это сделать».
Столицу в отсутствие императора защищали маршалы Огюст де Мармон и Эдуар Мортье. Позицию они выбрали хорошую, на высотах Монмартра, и крови забрали немало – более 7 тысяч русских солдат легло тут.
Именно русских: Париж атаковали исключительно русские корпуса – Раевского, принца Евгения Вюртембергского, Петра Палена, - так как пруссаки Блюхера были ещё далеко, а посланный к нему самому курьер заблудился. И даже когда к 11 часам союзники всё же подошли, первыми в бой вступили опять-таки русские корпуса во главе с генералами Михаилом Воронцовым и Александром Ланжероном.
Ланжерон яростно бросился на Монмартр, и к полудню высоты, господствующие над Парижем, были взяты. Когда на них русские стали устанавливать пушки – а кто был на Монмартре, прекрасно знает как покорно-беспомощно город расстилается внизу, - французы запросили переговоры.
Русские оказались благороднее своих оппонентов, которые утром русских парламентёров обстреляли и едва не убили. Но и мягкости особой не проявили: Александр ответил маршалу Мармону в том духе, что прикажет остановить сражение, только если Париж будет сдан, - «иначе к вечеру не узнают места, где была ваша столица».
К вечеру не к вечеру, но в два часа ночи капитуляция была подписана.
Победа военная и «победа» имперская
В полдень союзные – союзные руководители и командующие быстро подтянулись – армия коалиции вошла в Париж. Мармон и Мортье сделали всё правильно для полководцев – сберегли город и войска от напрасного уничтожения. Императору Наполеону оставалось только скрипеть зубами, с запозданием бесполезно торопясь к Фонтенбло, чтобы перехватить тылы союзников. Со столицей, где с невероятным воодушевлением встречали русских, он потерял и империю; и его же маршалы лишь предлагали очевидное, прося его отречься от престола.
Париж, как много в этом звуке…
То, что русские в Париже вели себя, по свидетельствам парижан, «на удивление благодушно», стало сюрпризом для европейской общественности. Здесь ожидали варваров, а увидел «добродушных великанов», которые никак не проявляли законные по тем временам «инстинкты победителя». Стоит напомнить, что начало XIX века – это пока ещё эпоха, когда полководец на вполне законных – и вполне моральных тогда! – основаниях мог отдать захваченный город своим солдатам на поток и разграбление. На три дня – более считалось уже перебором.
Притом все французы хорошо знали о судьбе Москвы и со страхом – но и смирением, вполне, впрочем, оправданным – ожидали сведения счётов со стороны русских. Особенно на фоне немедленно занявшихся мародёрством, грабежами и изнасилованиями австрийцев и пруссаков, причём их командование, в отличие от жёстко следивших за дисциплиной своих подчинённых русских офицеров, смотрело на это сквозь пальцы.
Но участник штурма Парижа поэт Константин Батюшков едва ли преувеличивал в письме своему другу Николаю Гнедичу, когда описывал спокойное удовлетворение русских солдат: «Мы отмстили за Москву!» повторяли солдаты, перевязывая раны свои».
В Париж вошли по-настоящему «вежливые люди». Более того, император Александр озаботился тем, чтобы довести до французов политически весьма выигрышное заявление:
«У меня во Франции только один враг, и враг этот – человек, обманувший меня самым недостойным образом, злоупотребивший моим доверием, изменивший всем данным им мне клятвам, принёсший в мою страну самую несправедливую, самую гнусную войну. Все французы, кроме него, у меня на хорошем счету. Скажите же, господа, парижанам, что я вхожу в их город не как враг, и только от них зависит, чтобы я стал им другом».
Парижане вняли. Очень скоро на Вандомской площади собралась толпа, собравшаяся низвергнуть триумфальную колонну, отлитую из австрийских и русских пушек, захваченных в 1805 году в Аустерлицком сражении. Колонну венчала статуя Наполеона, и теперь ещё день назад восторгавшиеся своим императором французы ревели: «A bas le tyran!». То есть – «Долой тирана!».
Тирана в тот день удалить не смогли - у колонны поставили часового… русского!
Многих поражало то, что между «оккупантами» и «оккупированными» тут же установились вполне доброжелательные отношения. Более того, как свидетельствовали современники, французы встречали русскую армию так, будто в город вступали их собственные войска, «одержавшие самую славную из своих побед».
Их, правда, можно понять: когда страшные «северные варвары» оказываются без кинжалов в зубах, само облегчение от этой картины способствует чувству признательности. Но ведь и русские, многие из которых – офицеры – прекрасно владели французским языком, не проявляли никаких враждебных чувств к людям, чьи отцы, братья и сыновья в военной форме ещё недавно разоряли их отечество. Армия, конечно, есть армия, и солдаты есть солдаты, так что неприятные инциденты случались. Бывали и дуэли между представителями только что враждовавших армий. Но в целом во французской национальной памяти остались самые благие впечатления о русских.
Особенным вниманием пользовались казаки. В отличие от армейских, которых, кроме гвардии, всё же держали в полковых лагерях вне города, свободные люди казаки расположили свои бивуаки прямо в городском саду на Елисейских полях. И целые толпы стали стекаться к их лагерю, чтобы поглядеть, как эти грозные воины, по боевым заслугам которых во французский язык того времени вошло выражение «Il est cosaque» - не «он казак», а «убит или ранен казаком», выглядят в мирной обстановке.
Казаки выглядели великолепно. Особенно когда неглиже купали своих коней в Сене – по рассказам, берега реки в такие моменты были полны мадемуазелями… Но и когда эти бородатые кентавры баловались джигитовкой или сабельной фланкировкой, когда первобытно жарили мясо на костре или варили ушицу из карпов, выловленных из королевских прудов в Фонтенбло, когда плясали, наконец, свои дикие пляски, - парижане не упускали возможностей поближе поглазеть на этих «детей степей». А то и познакомиться. Особенно – парижанки. Которые, опять же по свидетельствам участников событий, «явно оказывали предпочтение русским офицерам перед наполеоновскими и про последних говорили вслух, qu'ils sentent la caserne» - то есть что от них «несёт казармой».
В общем, это была такая оккупация, когда чужая армия чувствует себя как дома в чужом захваченном городе. Вот только в отличие от Москвы, здесь и местное население чувствовало себя в оккупированном чужой армией городе как дома. Да, везде ходят чужие солдаты, но, во-первых, они не чинят зла, а во-вторых, они звенят золотом – их император распорядился выдать своей армии трёхмесячное жалование. Чем снова вовсю пользовались парижские чаровницы…
Более того, вспоминал современник, сам государь Александр I «был пристрастен к французам и до такой степени, что приказал Парижской национальной гвардии брать наших солдат под арест, когда их на улицах встречали».
Что получила Россия?
Это было, кроме прочего, очень благородно; проблема, однако, состояла в том, что когда в конце мая русская армия стала уходить из Франции домой, нужно было делить уже не войну, а мир. И все ожидали, что в этом мире доля России будет весомой – в конце концов, это она сломала хребет Великой армии Наполеона. Да и потери от боевых действий надо было восполнить. Ущерб только Москве, согласно тогдашним подсчётам Государственного казначейства, составил между 271 и 280 миллионами рублей, а общую стоимость Отечественной войны 1812 года генерал-интендант русской армии Егор Канкрин определил в 157,5 млн рублей.
Однако Александр не только не потребовал внятной компенсации от побеждённого неприятеля, не только в конфликтах своих же офицеров с французами неизменно занимал сторону последних, но и отказался от своей доли репараций. А их всё же наложили на Францию, не оценившую благородства союзников, решивших было не наказывать её за наполеоновские войны, - не её, мол, это были войны, а узурпатора. Но Франция с готовностью приняла Наполеона при его попытке вернуть себе трон – те самые его знаменитые 100 дней, и её всё же финансово наказали. На 700 миллионов франков. И Россия в лице своего царя свою долю в 175 миллионов франков брать отказалась.
А кроме того…
Британия по итогам русской победы получила послушный Лондону режим во Франции и массу французских колоний по миру. Она же оставила за собою отличную морскую базу в Средиземноморье – Мальту, хотя должна была вернуть её России после исключения для этого острова угрозы от Франции.
Австрия вернула себе контроль над Северной Италией, усадила своего человека на престол Неаполитанского королевства, получила Далмацию, кусок Польши и отгрызла кусок от Саксонии.
Пруссия получила земли по Рейну, Вестфалию, часть Польши и тоже кусок от Саксонии. Даже Швеция отобрала у Дании Норвегию.
Россия получила… кусок Польши.
Жаль, что история не имеет сослагательного наклонения…
Александр Цыганов, обозреватель Аналитического центра ТАСС