Побегал волк на копытах, потыкал рогами, поохотился день-другой без толку и удачи, проголодался, да и пошёл опять к деревне. Идёт, а по пути хвать пастью травы клок, да хвать другой. А ведь вкусно оказалось, хоть и неудобно клыками-то рвать...
Пришёл волк к деревне, а там его собаки встретили. Неудачно вышло, думает, много их и большие все, уходить придётся. А собаки его поближе рассмотрели и как завыли громким хохотом:
— Ну козёл, ну козёл! Всем волкам козёл! — и не стали его трогать.
Вот и ладно, решил волк, им смех, а мне козлятина. Так и дошёл, куда хотел.
Козлята снова попрятаться пытались, но опять без толку. Волк одного рогами вытащил, копытом пристукнул да есть и начал. Только козлёнок ему попался невкусный, вот прямо противный. Больной, наверно — так волк решил, но всё-таки мясо доел, костями похрустел да в лес отправился.
А пока до мест своих родных в лесу дошёл, живот его крутило-мутило. Больной козлёнок был, никак иначе — с тем волк и залёг отдыхиваться.
Долго волк лежал, и всё не делалось ему хорошо. И брюхо болело, и челюсти ныли, и в голове мутно было. Но ничего, потерпел, пока не улеглось.
— Буду впредь только самых резвых да бодрых хватать! — с тем волк из лёжки своей и вылез.
Идёт волк по лесу, идёт и прикидывает, как ещё одного козлёнка слопает. И что-то ему не нравится об этом думать, аж тошно делается. Что за глупости, что ещё волку делать, как не козлятиной лакомиться? Щёлкнул волк зубами, да и обомлел. Никакого вжик-вжик, только одно тук-тук. Глянул в ручей — так и есть: ни одного клыка не стало, а пасть вся плоскими зубами поросла, какими только траву и тереть.
Забегал волк по лесу, бегает-бегает, что делать, не знает. То травы пожевать хочет, и от желания того воет, то думает козлёнка съесть, и сразу его нутро выворачивает.
Не зря, выходит, коза-мать слова свои говорила! Так окозлился волк, что уже и жизнь вся вперекос стала. И что ему поделать теперь?
Но волк-то упорный был, ох, упорный.
— Прокляла меня она, чтоб козлят её не съел, чтоб жив из них хоть кто-то остался! А если я всех их сожру, так и выйдет, что зря её слова пропали, тогда они от меня и отвалятся!
Сдуру-то много всякого можно надумать.
Пошёл волк снова к деревне. Копытами стучит, рогами за ветки цепляет, зубами траву подхватывает, плюётся, а и глотает тоже. Другие волки на него глядят, да и промеж собой перекликаются:
— Совсем козлом стал-то! А может, съедим его, чтоб такой позорный не ходил?
— Да что ты, братец! Его съешь, такое же и подцепишь! Нельзя от него ни кусочка проглотить.
И не стали есть его, только шкуру порвали, да с ног сбивали на каждый шаг. Так он до выхода из леса и шёл.
Пришёл волк на край деревни, отыскал козлят. Находить-то добычу он не разучился, так что прятались они недолго. Начал за ними по двору бегать, а копыта-то скользят, а как рогами попробует поддеть, так носом землю взроет, а зубами нынешними и не схватить никого. Но всё же загнал одного в угол и за горло взял. Тут-то волка и вовсе скрутило — от крови в пасти тошно, а от травы съеденной и вовсе стыдоба случилась.
Сел волк посреди позоров своих, а козлёнок недодавленный ускакал, и другие тоже. Сидит волк, воет в тоске, как жить теперь, не знает.
А на вой люди пришли, сперва убить волка собрались, а как посмотрели на рога да копыта, так перекрестились и камнями да дубьём прочь погнали.
Отлежался волк в поле между деревней и лесом. Попробовал снова траву есть — вкусно, да брюхо не принимает. Добычу такую да сякую погонял — если проглотить кусок мяса, оно и хорошо, только вот от крови в пасти тошно так, что не превозмочь. Нет больше волку жизни, да и не придумать ничего более.
Пошёл волк смерти искать. После смерти-то, все знают, каждого рассудят да по роду его и определят. Только вот ни волчья смерть, ни козья его теперь не признают да не забирают. Иди, мол, мимо, тварь неприкаянная, теперь тебя только бог ведает. А богу до волков с козлами тоже дела нет, он за людьми смотрит.
Так и ходит тот волк с рогами, копытами да без клыков по миру, и ни поесть ему, ни на гибель нарваться. Только вой от жизни его и остался.