В последнее время в разреженном воздухе высоких кабинетов и в цифровых чертогах миллиардеров всё отчетливее кристаллизуется мысль о том, что субботний отдых — это досадное историческое недоразумение, стоящее на пути к национальному величию. Дискуссия о переходе на шестидневную рабочую неделю превратилась в захватывающее интеллектуальное сафари, где крупный капитал охотится за остатками свободного времени граждан, академическая мысль меланхолично препарирует трудовое законодательство, а народные трибуны внезапно обнаруживают в себе зачатки правозащитного пыла. Суббота, этот последний бастион обывательского покоя, внезапно была объявлена главным препятствием на пути к экономическому рывку, а законное право на сон — досадным бюрократическим атавизмом.
Главным пророком этого трудового ренессанса выступил Олег Дерипаска, предложивший стране рецепт счастья, подкупающий своей спартанской беспощадностью. Его концепция «с восьми до восьми» шесть дней в неделю — это не просто график, это щедрое предложение обменять серую повседневность личной жизни на возвышенную привилегию индустриального мученичества. В мире Дерипаски главным топливом трансформации служат не волатильные углеводороды, а «национальная черта характера» — ресурс, который, в отличие от валютных резервов, кажется бизнесмену бездонным и, что немаловажно, бесплатным. Сама идея «добровольного» перехода на 72-часовую рабочую неделю (при скромной норме в сорок часов) выглядит как изящный социологический эксперимент. В этой новой реальности отсутствие досуга становится благом: если человек трудится двенадцать часов в сутки, у него попросту не остается времени на сомнения, депрессии и прочие излишества, свойственные праздным сословиям. Трансформация по Дерипаске обещает стремительный рывок в будущее через тотальную утилизацию человеческого ресурса, где национальный характер рассматривается как возобновляемое сырье, не требующее амортизации.
Однако там, где бизнес видит сияющие вершины, академические круги усматривают лишь досадные юридические кочки. Академик РАН Геннадий Онищенко подошел к вопросу с той специфической научной деликатностью, которая обычно предшествует вивисекции. С одной стороны, ученый муж с легкой грустью констатирует: «человек сейчас производит недостаточно», и шестидневка была бы крайне полезна для государственного организма. Ирония здесь достигает своего пика: представитель медицинской науки фактически сетует на то, что существующее законодательство, профсоюзы и «всякого рода общественные организации» мешают довести трудовую эксплуатацию до эстетического совершенства. Ссылаясь на суровый опыт ОПК, который уже перешел в режим перманентного трудового подвига, академик признает пользу тотальной мобилизации, но сетует на «неготовность» населения. По его логике, между экономическим раем и нынешним застоем стоят лишь правовые нормы, которые необходимо пересмотреть, чтобы юридически закрепить право гражданина на самозабвенное изнурение.
Впрочем, на пути к превращению страны в единый гигантский цех неожиданно возникло препятствие в лице Виталия Милонова. Депутат, обычно занятый поиском врагов в более эфемерных сферах, на сей раз проявил удивительную чуткость к материальному миру. Его реакция на инициативы бизнеса была лишена всякого дипломатического глянца: парламентарий прямо охарактеризовал идею двенадцатичасового рабочего дня как попытку воссоздать «негритянскую плантацию XVIII века». Внезапное превращение охранителя устоев в защитника социальных свобод — зрелище столь же редкое, сколь и поучительное. Милонов безошибочно определил крупный капитал как естественного врага гражданских прав, подчеркнув, что попытки плодить «потогонки» вместо внедрения технологий приведут лишь к социальному взрыву, а не к росту ВВП. В этой системе координат миллиардер с его мечтами о 72-часовой неделе выглядит не как локомотив прогресса, а как надсмотрщик из колониальной эпохи.
Более прагматичный, но не менее радикальный для наших широт подход озвучила Светлана Бессараб. Член комитета по труду предложила немыслимое: вместо того чтобы выжимать последние соки из уже работающих, задействовать «кадровый резерв», предложив людям «достойные условия». На фоне идеи тотальной двенадцатичасовой трудотерапии предложение платить достойную зарплату и создавать человеческие условия труда выглядит почти как революционный манифест. Логика Бессараб проста и потому опасна для сторонников «потогонок»: производительность растет не от количества ударов плетью, а от качества организации процесса и мотивации тех, кто стоит у станка или компьютера.
В итоге российская суббота оказалась на острие геополитического и классового конфликта. С одной стороны — бизнес-элита, рассматривающая «национальный характер» как дешевое антропологическое сырье для ускоренной трансформации. С другой — академический пессимизм, мечтающий о дисциплине ОПК в гражданском секторе, но спотыкающийся о трудовой кодекс. И где-то посередине — реальность, в которой «правовые нормы» пока еще защищают человека от превращения в винтик, работающий с восьми до восьми. Победит ли в этой схватке романтика плантации или скучный законодательный консерватизм — покажет время, но пока суббота остается последним оплотом здравого смысла в мире, где труд пытаются возвести в степень религиозного экстаза за чужой счет.