Промышляли двое хлопчиков могилами на старом кладбище под Вологдой. И возвращались с удачной ночной «охоты».
Раскапывать покойников было делом прибыльным, если знать, кому потом сбывать. Одежду можно было цыганам на рынке сбагрить. Золотые коронки и серьги шли скупщикам за нал. А волосы и зубы — те уходили совсем другим людям. Тем, о ком вслух лучше не говорить. Тем, кто занимался чёрным делом. Простой люд, когда о таких слышал, тут же креститься начинал и плевать через левое плечо.
***.
В ту ночь Лёха и Григорий — так звали этих двоих — перерыли полкладбища, пока не нашли то, что искали. Молодой мужчина, похоронен недавно. Лицо ещё не расплылось, кожа не позеленела. Чем свежее тело — тем больше за него дадут. Никому не нужен разложившийся труп. Нужен товар, который выглядит так, будто человек просто уснул.
Только уснул навсегда.
Выволокли они его из ямы перед самыми сумерками — и слава богу, потому что торчать на кладбище в темноте не хотелось ни одному, ни другому. Погрузили завёрнутое тело в телегу, накрыли рогожей, и Лёха хлестнул лошадь. Покатили по просёлочной дороге в сторону города, и чёрт бы побрал полицейского урядника, если вздумает их остановить.
Ехали молча. Мороз прихватывал крепко — октябрь в тот год выдался злой, мороз ранний. Пальцы деревенели даже в рукавицах. И тут вдруг увидели они: у трактира на перекрёстке — столпотворение. Телеги стоят, лошади привязаны, в окнах — свет, из дверей — шум, гармонь и пьяные голоса. Ярмарка какая-то, что ли. Или свадьба гуляет.
— Чего думаешь? — спросил Лёха, зыркнув на трактир.
— Я бы чарку опрокинул, — честно сказал Григорий, потирая красные уши. — А то помру тут.
— Зайдём на полчасу. Погреемся.
Слезли они с телеги, потоптались, разминая затёкшие ноги. Лёха уже двинулся к крыльцу, когда Григорий оглянулся, вспомнив.
— А этот? — кивнул на рогожу в телеге. — Не ровён час кто полезет, увидит.
Лёха ухмыльнулся. Подошёл к телеге, стащил с себя тулуп, содрал шапку с головы. Размотал рогожу — покойник лежал в приличном сюртуке, даже сапоги новые. Лёха натянул на него свой тулуп, нахлобучил шапку на холодный лоб, а рогожу сунул себе за пазуху.
— Пусть телегу сторожит, — сказал он и заржал, как конь.
Мертвец сидел в телеге как живой — ну, почти. Голова набок, руки на коленях. В сумерках и не разберёшь. Двое расхитителей могил зашли в трактир, где было тепло, пахло щами, дымом и перегаром, и скоро уже грели нутро горячим сбитнем с водкой.
А покойник сидел снаружи. Ветер сдувал с него крошки кладбищенской земли, и в тусклом свете из окна трактира он выглядел как обычный мужик — бледноватый, задумчивый. Мало ли таких на свете бывает.
А в это время по той же дороге шли двое. Семён и Борька — работяги с мельницы, шли с вечерней смены, задубевшие от холода, злые от усталости. Увидели телегу, увидели фигуру в тулупе.
— Здорово, мил человек! — гаркнул Борька.
Тот не ответил.
— Добрый вечер, — сказал Семён, кивая. — Морозище-то какой, а?
Мужик всё молчал.
— Ты чего не заходишь-то? — Борька кивнул на трактир. — Там, вон, весело.
А этот даже не шевельнулся.
Тут надо понимать: когда человек отработал двенадцать часов, промёрз до костей, а до дома ещё верста — терпения у него не остаётся вовсе. Борька был мужик горячий. Шагнул вперёд, сжал кулаки.
— Ты что, глухой? Или брезгуешь с нами разговаривать?
«Наглец» даже не отшатнулся. Это взбесило Борьку окончательно. Он размахнулся и влепил покойнику кулаком в скулу. Голова мотнулась набок. Никакой реакции.
Борька ударил ещё раз. Потом ещё. На третьем ударе кожа на щеке мертвеца лопнула и почернела — синяки на мёртвом теле расползаются почти мгновенно. И тут до второго мужика дошло.
Семён отдёрнул руку Борьки.
— Погоди. Погоди, ты… Глянь на него.
Кожа бледная. Остекленевшие глаза под шапкой. Грудь не двигается — стало быть не дышит он.
— Мать честная, — прошептал Семён. — Да он же мёртвый!
— Кто-ж его сюда посадил?..
Они переглянулись. Семён хотел бежать за урядником, но Борька — мужик был с фантазией — схватил его за рукав.
— Погоди. У меня идея.
Он зашептал что-то на ухо Семёну. Тот сначала побледнел, потом начал ухмыляться, потом закивал. Вдвоём они стащили покойника с телеги, содрали с него тулуп и шапку, и спрятали тело в канаву за дорогой, в сухой бурьян.
Борька натянул тулуп, нахлобучил шапку и сел на место покойника. В точности так же: голова набок, руки на коленях. Семён залез в телегу и забился под рогожу.
Ждали недолго. Совсем скоро Лёха и Григорий вывалились из трактира — весёлые, горячие, довольные. Ночь удалась. И покойник — вон он, сидит, никуда не делся. Они забрались на облучок, решили чутка отъехать от трактра, от случайного свидетеля и переложить покойника обратно. Григорий тронул лошадь.
Ехали молча. Когда Григорий почувствовал — кто-то толкает его в бок. Локтем. Легонько.
— Слышь, хорош, — буркнул он Лёхе, не оборачиваясь. — Мне править надо.
— Чего «хорош»? Я тебя не трогаю.
Опять толчок.
— Да прекрати ты! — рыкнул Григорий.
— Говорю же — не я это!
Тут Григорий вздрогнул. Медленно обернулся. Протянул руку к фигуре в тулупе — просто проверить, убедиться.
Пальцы легли на шею.
Тёплую шею.
— Он тёплый, — испуганно прохрипел Григорий. — Тело тёплое!
— Ещё бы, — раздался низкий, хриплый голос из-под шапки. — Тулуп-то хороший. От мороза спас. Спасибо мужики, что не бросили.
Под рогожей давился хохотом Семён.
А Лёха и Григорий — те от страха мгновенно слетели с телеги, как будто их ветром сдуло. Побежали в разные стороны, по чистому полю, по мёрзлой земле, и бежали долго, не оглядываясь. Орали так, что в трактире перестали играть на гармони.
Шутка была жестокая, но поучительная. Тем более — эти двое вполне её заслужили.
Больше ни одна могила в том уезде не была потревожена.