Регулярный Боаоский форум, одно из крупнейших политических мероприятий КНР, прошёл в этом году под девизом «Формируя общее будущее: новая динамика, новые возможности, новое сотрудничество». Но повестка оказалась заметно более прикладной, чем обещает эта формула: устойчивость цепочек поставок, расчёты и платёжная инфраструктура, технологическое внедрение, энергетический переход, инвестиционная среда. Азия по-прежнему говорит об открытости, но всё чаще в связке с устойчивостью, безопасностью поставок и качеством институтов.
Контекст только усиливал это впечатление. Форум проходил уже после принятия 12 марта 2026 г. на 4-й сессии Всекитайского собрания народных представителей 14-го созыва Основных положений 15-й пятилетней программы народнохозяйственного и социального развития Китая на 2026–2030 годы[1]. И в Боао обсуждались не просто внешние тренды, а вполне конкретные формы их сопряжения с новым китайским циклом развития.
<>
Новая пятилетка задаёт язык, на котором Китай сегодня описывает своё место в азиатской экономике. В центре – высококачественное развитие: технологическое обновление, модернизация промышленной базы, расширение внутреннего спроса, энергопереход, более высокий уровень открытости и повышение устойчивости.
<>
Рост и открытость в таком подходе уже не рассматриваются как автоматический результат участия в мировой экономике. Они становятся предметом институциональной настройки. Для внешних партнёров это означает простую, но важную вещь: Китай предлагает не просто рынок, а более сложную и организованную среду для включения в производственные, технологические и расчётные контуры.
Эта логика особенно ясно проявилась в двух флагманских докладах форума – по региональной интеграции[2] и устойчивому развитию[3]. В первом Азия описывается как пространство, где производственная и торговая связанность, несмотря на турбулентность, в целом сохраняется. Китай и АСЕАН выступают как ключевые опоры региональной стабильности, а интеграция рассматривается прежде всего как инструмент снижения уязвимости. Во втором акцент сделан на цифровом и зелёном переходе, инновационном финансировании, взаимосвязанности и открытом регионализме как на практических инструментах адаптации.
Для внешних партнёров, включая Россию, из этого следует вполне прикладной вывод. Азия всё отчётливее строит экономическое пространство, в котором важны не только размер рынка и объём торговли, но и встроенность в платёжную инфраструктуру, транспортную связанность, производственные цепочки и технические стандарты. Поэтому для России «поворот на Восток» сохраняет значение как стратегическая рамка, а его содержательное наполнение всё в большей степени связано с участием в конкретных азиатских торговых, финансовых, логистических и производственных контурах.
С этой точки зрения Хайнань оказался не декорацией форума, а его практической лабораторией. Полный таможенный режим на острове был официально запущен 18 декабря 2025 года. По официальным китайским данным, доля товарных позиций с нулевой пошлиной была расширена с 21 до 74 процентов, а перечень таких позиций – примерно с 1900 до более чем 6600[4]. Речь, таким образом, идёт не о простом снижении барьеров, а о более сложном режиме, в котором либерализация сочетается с разграничением контуров, управлением потоками и более высокой институциональной плотностью.
Именно поэтому хайнаньская тема быстро выходила за рамки тарифов и льгот. В обсуждениях свободный торговый порт всё чаще описывался как среда доверия: защищённость собственности, исполнимость контрактов, предсказуемость процедур, качество финансовой инфраструктуры, международность деловой среды. Для Китая это особенно характерно: открытость здесь всё меньше отделима от качества институтов, а снижение издержек – от управляемости среды.
<>
Показательно, что тема Хайнаня на форуме постоянно перекликалась с Гонконгом – в логике не конкуренции, а разделения функций: Хайнань как институциональная площадка, Гонконг как источник юридических, финансовых и сервисных компетенций.
<>
Если Хайнань показывает, как Китай настраивает режим открытости внутри собственной юрисдикции, то дискуссия о RCEP (Всестороннем региональном экономическом партнёрстве, ВРЭП) демонстрирует тот же процесс на региональном уровне: открытость пытаются удержать через более согласованные правила и процедуры. Соглашение обсуждалось на форуме не просто как крупнейшая зона свободной торговли, а как инструмент сохранения экономической предсказуемости. Тон – подчёркнуто деловой: речь шла не только о потенциале этого пространства, но и о слабой практической используемости его норм, необходимости обновления правил, упрощения процедур и, возможно, расширения состава участников. Даже крупнейшие интеграционные механизмы в Азии обсуждаются сегодня уже в логике не символических успехов, а прикладной применимости.
Но на этом разговор о связанности не заканчивался. Следующий вопрос звучал: кто именно способен работать в этой системе и за счёт каких компетенций? На Боао довольно ясно прозвучало, что для части китайского бизнеса задача уже не сводится к тому, чтобы просто продать продукт на внешний рынок. Проблема ставится шире: как выстраивать способность работать в чужой институциональной, правовой и культурной среде, как переносить не только товар, но и компетенцию, сервис, стандарт, доверие. Один из участников сформулировал почти афористично: переход от продажи продукта к построению способности. В таких формулировках чувствуется важная перемена: конкуренция всё чаще не между отдельными товарами, а между целыми цепочками и экосистемами.
Искусственный интеллект обсуждался как часть более широкой индустриальной и институциональной трансформации.
<>
Азия всё меньше выступает просто как рынок применения ИИ и всё больше – как пространство, где одновременно развиваются инновации, промышленное внедрение и практики регулирования. На отдельных сессиях ставился вопрос об общественной рациональности технологий: оправдана ли система сама по себе, если она вытесняет труд, но не повышает качество, производительность или общественную полезность?
<>
Это важный сдвиг: технологии обсуждались не в отрыве от хозяйственной практики, а в привязке к полезности, эффективности и устройству рынка.
Ещё важнее, что на ИИ-сессиях отчётливо прозвучало: для ИИ+ классическая цепочка «исследование – разработка – коммерциализация» работает всё хуже. Данные, вычисления, промышленный сценарий и пользовательский спрос изначально переплетены. Участники говорили уже не просто о связке бизнеса, университетов и исследований, а о более плотной системе, где компания, университет, отрасль и пользовательский контур соучаствуют в инновации с самого начала. Иначе говоря, к привычной модели взаимодействия бизнеса, университетов и R&D добавляется ещё и практическое применение технологии в конкретных производственных и пользовательских сценариях. Именно это делает азиатский разговор об ИИ менее абстрактным: инновация понимается уже не как движение по прямой от лаборатории к рынку, а как плотная система обратных связей между исследованием, внедрением и использованием.
То же относится к теме человекоподобных роботов. Дискуссия примечательна не эффектными образами, а практической постановкой вопроса. Участники прямо говорили, что масштабное бытовое внедрение ограничивается не только железом, но и более сложной задачей – способностью систем работать в непредсказуемой, неструктурированной среде. Поэтому разговор шёл не только о технологическом прогрессе, но и о безопасности, распределении ответственности, стандартах, языке и культурной адаптации моделей. Для форума в целом сюжет важен, потому что он хорошо показывает общий подход: технологическая модернизация как задача, которая требует одновременно инженерных решений, институциональной настройки и понятной экономической логики. Иначе говоря, Боао был скорее о дисциплине внедрения, чем о технологическом воодушевлении.
Но что на практике означает цифровой и зелёный переход в регионе, где страны находятся на принципиально разных стадиях технологического и промышленного развития? В докладе по устойчивому развитию цифровой и зелёный переходы названы одними из главных возможностей для Азии. В дискуссиях говорили о цифровом разрыве, уязвимости данных, зависимости от внешних технологий, неравномерности промышленного развития, а в энергетическом блоке – чистой генерации, интеллектуальных сетях, электрификации конечного потребления, новых финансовых инструментах и координации между энергетикой, промышленностью и цифровой инфраструктурой. Зелёный курс в этой рамке обсуждался как способ переустройства модели роста.
Энергетический переход в Боао обсуждался не только через генерацию и сети, но и через связку транспорта и энергии. Речь шла об электрификации грузовых перевозок, развитии зарядной инфраструктуры, зелёном топливе для авиации и судоходства, а также о том, что новые энергетические носители способны выполнять функцию не только замещения ископаемого топлива, но и хранения избыточной возобновляемой энергии. Транспорт и энергия выступают как два соединяемых контура, а сама система должна быть одновременно зелёной, цифровой, интегрированной и диверсифицированной. Это делает разговор об энергетике менее абстрактным: зелёный переход понимается как стыковка транспорта, производства, хранения и инфраструктуры, а не как отдельная отраслевая политика.
Климатическая тема добавляет ещё один слой. Переход к низкоуглеродной модели рассматривался как вопрос технологий, правил, долгосрочных стимулов и финансовой архитектуры. Отсюда интерес к углеродным рынкам, ценовым сигналам, инвестиционным механизмам и более предсказуемой регуляторной среде. Для Азии тут особое значение, поскольку регион остаётся одновременно и крупнейшим потребителем энергии, и одной из наиболее уязвимых зон климатической адаптации. Вопрос не только в сокращении выбросов, но и в том, как финансировать и организовывать переход в регионе, где страны стартуют с очень разных условий.
<>
Азия не пытается свести регион к одному шаблону развития. В качестве рабочей нормы принимается различие – в темпах роста, структуре экономики, уровне технологической готовности, модели финансирования перехода и степени открытости. Задача ставится иначе: не устранить разнообразие, а сделать его совместимым.
<>
Отсюда и интерес к региональным соглашениям, и внимание к платёжным системам, и тема технических стандартов, и попытка увязать цифровой переход с энергетическим. В этом смысле «единство в многообразии», лозунг доклада, – не украшение текста, а формула экономической организации региона, направление институциональной работы.
Какие механизмы способны удерживать эту связанность в условиях нарастающих рисков? Финансовый блок добавляет к картине системное измерение. Финансовая устойчивость обсуждалась уже не как узкая техническая тема центробанков, а как часть общей архитектуры региональной взаимосвязанности. Говорили о многоуровневых страховочных сетях, валютных свопах, механизмах ликвидности, взаимосвязанных платёжных системах, расчётах в национальных валютах, климатических стресс-тестах и новых цифровых рисках. Азия, по сути, пытается собирать устойчивость не только через торговлю и промышленную кооперацию, но и через более плотную финансовую взаимопомощь.
За риторикой проступает довольно ясная конструкция. Азия остаётся открытой, но всё меньше рассматривает открытость как самодостаточную основу роста. Связанность больше не воспринимается как нечто, что сохраняется само собой; она требует правил, инфраструктуры, расчётных механизмов и институтов. Отсюда вытекает и практический вывод. Азия обсуждает уже не возвращение к прежней глобализации, а более сложную и институционально насыщенную взаимозависимость. Вопрос не в том, сохранится ли она, а в том, кто сумеет встроиться в неё на рабочих условиях.
Автор: Егор Прохин, кандидат экономических наук, эксперт ЦКЕМИ НИУ «Высшая школа экономики», приглашённый исследователь Шэньчжэньского института передовых технологий Китайской академии наук.