Свидетель пришёл в десять утра. Точно – не опоздал, не опередил. Нина отметила это. Время она всегда фиксировала первым.
Виктор Аркадьевич Гром. Семьдесят два года. Бывший техник ЖЭКа. Свидетель по делу о мошенничестве – мелкое дело, три эпизода, один фигурант. Она вела подобное спокойно, без усилий. Восемь лет уже.
– Присаживайтесь, – сказала Нина и включила диктофон.
Мужчина сел. Крупный, медлительный. Руки положил на колени. Суставы больших пальцев выпуклые, белеющие, когда сжимаешь. Нина держала их свободно – просто смотрела.
– Значит, по существу, – начал он. – Гриневич мне был знакóм. Не близко, так, сосед по гаражам. Предложил дело ещё в мае. Я отказался сразу, но вот документ он мне оставил – поэтому я и здесь.
Нина писала.
Виктор Аркадьевич говорил обстоятельно. Не торопился. Это она тоже привыкла – свидетели в возрасте часто так, будто за ними очередь, будто время ещё есть. Нина не перебивала. Кивала. Ладонь лежала плоско на папке с делом.
– Встречались в основном в районе Нагорной. Гараж у него там, и у меня раньше был. Я там жил до две тысячи четвёртого. На Нагорной, в доме восемь.
Нина опустила взгляд на диктофон.
Нагорная, восемь.
Она остановила запись.
Виктор Аркадьевич замолчал. Посмотрел на неё. Подождал.
– Одну секунду, – сказала Нина.
Она нажала кнопку снова. Запись пошла.
– Продолжайте.
***
Нагорная, восемь. Это был адрес её детства.
Нина знала это так же точно, как знала дату рождения, как знала номер своего удостоверения. Не потому что думала об этом. Просто это было. Нагорная, восемь, квартира четыре. Она прожила там до семи лет. Потом семья переехала – в другой район, другой город на три года, потом снова сюда, но в другое место. Нагорная, восемь осталась где-то за краем памяти.
Она думала, не вспомнит.
Виктор Аркадьевич продолжал говорить. Нина слушала. Записывала. Всё шло правильно.
Но руки она убрала с папки. Сложила на колени – сама не заметила.
Гриневич предложил схему в мае. Виктор Аркадьевич не согласился, потому что никогда не соглашался на такое. «Я человек советской закалки, у меня это не принято», – сказал он без пафоса, просто как факт. Документ оставил у себя – не знал, куда деть. Потом обратился к участковому. Участковый направил сюда.
Всё сходилось. Дело простое.
Когда закончили, Нина выключила диктофон. Встала. Протянула руку.
– Спасибо, Виктор Аркадьевич. Если понадобится, мы вам позвоним.
Он пожал её. Поднялся. Ушёл в коридор.
Нина осталась в кабинете.
***
Она сидела минуты три. Может, четыре. Смотрела на диктофон.
Нагорная, восемь. Почему это ударило так? Она не ждала этого. Не искала. Восемь лет она сидела в этом кабинете, без окна, с делами, с людьми – и всё было ровно. А тут – один адрес. И всё.
Она была маленькой. Семь лет. Что она вообще помнила оттуда? Двор – маленький, с одной лавкой и тремя деревьями. Запах подъезда – что-то кисловатое, не страшное. Асфальт во дворе был неровным. Она любила эти трещины. Рисовала вдоль них мелом – линии, домики, непонятные фигуры. Мама говорила: «Нина, от этого грязные руки». Она не прекращала.
Откуда это всё? Она думала, забыла. А оно было – там, за краем, ждало адреса.
Нина встала. Взяла ручку. Положила обратно.
Спросить его нельзя. Зачем? Это не имеет отношения к делу. Он уходит. Он чужой человек. Просто жил в том доме.
Она подошла к двери.
***
Он был ещё в коридоре. Стоял у лифта – старый, медленный, здесь всегда ждали.
Нина вышла. Остановилась. Пять шагов между ними.
– Виктор Аркадьевич.
Он обернулся. Лицо спокойное, вопросительное.
Нина сделала шаг.
– Простите. Вы сказали адрес – Нагорная, восемь. Я там жила.
Он помолчал. Посмотрел на неё – не как во время допроса, а иначе. Внимательнее.
– Жили?
– До семи лет. Потом мы переехали. Это было тридцать один год назад.
Виктор Аркадьевич медленно кивнул. Что-то в нём изменилось – не удивление, скорее другое. Он чуть наклонил голову, и стало видно, как левое ухо у него немного выше правого.
– В какой квартире? – спросил он.
– В четвёртой.
Лифт не ехал. В коридоре было тихо. Где-то за закрытой дверью говорили, неразборчиво.
– Квартира четыре, – повторил он. Не как вопрос уже. – Значит, Сорокины.
Нина не ожидала.
– Да, – сказала она. – Сорокины.
– Я помню эту семью. – Он снова кивнул. – У вас была дочь маленькая. – Он посмотрел на неё. – Это вы?
Нина почувствовала что-то в груди. Не боль – плотное, глухое.
– Я.
Он смотрел на неё. Изучал. Не грубо – просто долго, как смотрят на вещь, которую не ожидали увидеть.
– Вы не похожи, – сказал он наконец. – Но по возрасту – да. И всё-таки есть.
– Меня не узнают, – сказала Нина. – Тридцать один год.
– Конечно. Конечно.
Лифт хлопнул. Двери открылись.
Виктор Аркадьевич не вошёл. Остался стоять.
– Я много помню тот дом, – сказал он. – Я там прожил долго. Дольше всех в подъезде, наверное. До две тысячи четвёртого.
– Значит, вы ещё одиннадцать лет там были, – сказала Нина. – После того как мы уехали.
– Да.
Двери лифта закрылись. Он не нажал кнопку снова.
– Вы вспоминаете тот двор? – спросил он.
Нина секунду помолчала.
– Иногда.
– Что вспоминаете?
Она не ожидала вопроса. Он был простой, прямой, без подтекста. Она привыкла к другим – к тем, которые задают с целью.
– Асфальт, – сказала она. – Там были трещины. Я рисовала по ним мелом.
Виктор Аркадьевич посмотрел на неё.
– Да, – сказал он. – Я помню.
***
Нина не сразу поняла.
– Помните?
– Вы всегда рисовали мелом на асфальте. – Он говорил просто, без нажима. – Почти каждый день, с утра. Это было видно с улицы. Я жил на первом.
Нина молчала.
– Рисунки разные были. Иногда одни линии. Иногда что-то похожее на домики. Вы сидели на корточках и рисовали. Долго.
Она помнила это. Она помнила, как сидела на корточках. Помнила асфальт близко. Запах мела. Как трещина уходила вправо, и надо было решить – рисовать вдоль или перепрыгнуть.
Она помнила это. Но она была одна.
Она думала – одна.
– Я не знала, – сказала она. Голос вышел ровный. – Что кто-то видел.
– Я не подходил, – сказал он. – Зачем подходить? Вы рисовали. Это было – он помолчал, подбирая слово, – хорошо это было.
Лифт снова хлопнул на каком-то этаже. Внизу.
Нина смотрела на него. Семьдесят два года. Техник ЖЭКа. Свидетель по делу о мошенничестве. И человек, который тридцать один год назад смотрел в окно первого этажа и видел, как она чертила мелом по трещинам.
Она не знала, что с этим делать.
– Спасибо, – сказала она.
Виктор Аркадьевич нажал кнопку лифта.
– Хорошо вам работать, – сказал он. Без особого смысла – просто вежливо.
Двери открылись. Он вошёл.
Нина осталась в коридоре.
***
Она стояла там ещё минуту. Двери закрылись. Лифт пошёл вниз.
Папка с делом осталась в кабинете.
Нина не шла за ней.
Тридцать один год. Она рисовала мелом по трещинам во дворе на Нагорной, восемь. Думала – никто не видел. Думала, это её, только её: асфальт, линия уходит вправо. Мама говорила про грязные руки. Она не слушала.
А в окне первого этажа стоял человек лет сорока, техник ЖЭКа, и смотрел. И думал: хорошо это было.
Она этого не знала. Никогда не знала.
Теперь знала.
Это не меняло ничего. И меняло всё сразу.
Нина повернулась. Пошла обратно к кабинету. Взяла папку. Сложила бумаги. Закрыла дело.
Рисунки на асфальте. Кто-то видел.
Она дожила до тридцати восьми лет и не знала этого.