Надя заглянула в кабинет без стука — а значит, в приёмной происходило что-то нештатное.
— Ирина Олеговна, там женщина без записи. Говорит, ей срочно нужна жена Дмитрия Светлова. Я сказала, что приём по графику, но она… настаивает.
Я отложила ручку. На манжете жакета расплывалось кофейное пятно — утром на Садовом кто-то подрезал маршрутку, стакан дёрнулся, и латте плеснуло прямо на рукав. Я с утра прикрывала его папкой.
— Как зовут?
— Назвалась Кариной.
Она знала, куда шла
Я знала это имя четыре месяца. С того вечера, когда нашла в кармане пиджака Дмитрия чек из ресторана на двоих — в день, когда он якобы сидел на совещании в Рязани. Потом скрытый номер в его телефоне. Потом — её страничка в соцсетях. Карина Лещёва, тридцать два года, фитнес-тренер. Я изучила её профиль вдоль и поперёк, а она, судя по всему, изучила мой.
Дмитрий любил козырять перед ней: «Моя жена — адвокат по семейным делам, так что без шансов». Говорил это, чтобы Карина не давила его разводом. Но она всё равно пришла. И не к нему — ко мне. Значит, у неё появился козырь посильнее.
— Попроси подождать минуту, — сказала я Наде.
Надя кивнула и вышла. Я потянулась к телефону — не Кравцова на этот раз. Виталий Сергеевич Горохов, мой представитель в суде.
— Ирина, коротко. Брокерский счёт Дмитрия — чист. Последний вывод средств — полтора месяца назад, всё обналичено. Будем оспаривать, но это полгода минимум. Плюс отдельная экспертиза, которую тоже надо оплатить.
Я стиснула трубку. Полтора месяца назад. Как раз тогда у неё случилась задержка — если считать от двенадцати акушерских недель. Она принесла ему тест с двумя полосками, и этот трус побежал обналичивать счета. Не ради неё. Ради себя. Чтобы было на что бежать, если всё посыплется.
— Поняла, — сказала я. — Спасибо, Виталий Сергеевич.
Положила трубку. В висках стучало. Телефон тут же завибрировал снова — клиентка Кравцова, третий раз за утро: хотела вернуть аванс, потому что «муж обещал измениться». Я скинула звонок, встала, одёрнула жакет и вышла в коридор. Там ждала женщина, которая пришла торговаться за деньги, которых уже не существовало.
Карина стояла у стойки и сжимала сумку обеими руками. Бордовое пальто, высокие каблуки, гладкая укладка. Увидев меня, чуть выпрямилась. Бросила короткий взгляд на табличку моего кабинета — СВЕТЛОВА ИРИНА ОЛЕГОВНА, адвокат, семейное право, раздел имущества — и снова посмотрела на меня. Без удивления. Она это знала.
— Проходите, — сказала я.
Она вошла и быстро огляделась. Дипломы на стене, стеллаж с кодексами, стопки документов на столе. Я указала на кресло для клиентов.
— Слушаю.
Козырь
Карина села. Достала из сумки прозрачный файл с бумагой и положила его на край моего стола.
— Я не буду ходить вокруг да около. Я знаю, кто вы. Дима рассказывал. Но есть обстоятельство, которое он, видимо, вам не сообщил.
Я посмотрела на бумагу. Заключение УЗИ. Двенадцать недель.
Внутри что-то сдвинулось — не резко, а тяжело. Так качается шкаф, когда задеваешь его плечом. Не падает, но ты чувствуешь, что может.
— Я беременна, — сказала Карина. — И я пришла не скандалить. Я пришла договориться.
Она говорила ровно, как человек, который отрепетировал текст в машине по дороге сюда. О том, что Дима обещал развестись, но тянет. Что она не собирается рожать в статусе любовницы. Что хочет понять: можно ли договориться до суда — по деньгам, по квартире, — чтобы всё прошло быстро и без публичной грязи.
— Он говорил, что вы умная женщина, — добавила она. — Что вы поймёте ситуацию.
Я слушала. Мне хотелось сказать ей, что «умная женщина» — это не комплимент, когда его передаёт любовница от мужа. Но промолчала. Рука под столом стиснула колено так, что побелели костяшки. Поднималось что-то горячее — не злость, а хуже. Стыд, что ли. За то, что двадцать лет просидела рядом с человеком, который обсуждает меня с тридцатидвухлетней фитнес-тренершей словом «умная».
Телефон снова зажужжал. Кравцова. Я машинально глянула на экран и перевернула его вниз дисплеем.
— Вот, — Карина выдохнула и сложила руки на коленях. — Я сказала всё, что хотела. Теперь ваша очередь.
Синяя папка
— Хорошо, — я кивнула.
Открыла верхний ящик стола. Достала синюю папку с наклейкой сбоку.
— Документы о расторжении брака поданы три недели назад. Дело ведёт мой коллега, Виталий Сергеевич Горохов. Я достаточно давно работаю в семейном праве, чтобы не представлять себя сама в собственном разводе. Первое заседание через месяц.
Карина моргнула.
— Вы уже подали?.. Дима сказал, что вы вцепитесь мёртвой хваткой. Что не отпустите.
— Он вам это когда сказал? Сегодня? Вчера? — Я чуть наклонила голову. — Странно. Судебное уведомление висит у него в Госуслугах со вторника. Определение о принятии иска к производству. Видимо, у вас не настолько доверительные отношения, раз он скрывает от вас повестки.
Карина открыла рот и закрыла.
— Дмитрий вообще много чего скрывает, — добавила я. — От вас — одно, от меня — другое. От налоговой — третье.
Она на секунду сбилась, потом выпрямилась:
— Ну, тогда тем более. Раз вы подали, можно всё решить полюбовно. Он говорил, квартира на Садовой останется ему, а вам…
— Карина. — Я не повысила голос, но она замолкла. — Квартира на Садовой — совместно нажитое имущество. Загородный участок — тоже. Средства на общих счетах — тоже. По закону всё делится пополам.
Я положила перед ней один лист из папки — перечень имущества.
— Если Дмитрий хочет выкупить мою долю, ему понадобится сумма, которую он с вами точно не обсуждал.
— Но он обещал…
— Он не юрист. А я — юрист. И мне сегодня утром сообщили, что брокерский счёт, открытый на имя Дмитрия, пуст. Всё обналичено полтора месяца назад. — Я закрыла папку. — Так что «быстро и без грязи» — это не ко мне. Это к Дмитрию. Пусть он вам объяснит, куда делись наши общие деньги с его инвестиционного счёта. Мне предстоит оспаривать эти сделки через налоговую, отправлять запросы в банки. Это займёт не месяц и не два. Возможно, не один год.
Карина смотрела на перечень. Лицо не побледнело красиво, как в кино, — просто потускнело, будто кто-то убавил яркость.
— Подождите… как пуст? Он же говорил…
Она не договорила. Полезла в сумку, достала телефон, ткнула в экран. Поднесла к уху. Я слышала длинные гудки — один, второй, третий. Никто не брал трубку. Конечно. Дмитрий всегда был виртуозом в искусстве не брать трубку в неудобный момент.
Четвёртый гудок. Пятый. Карина смотрела в стену перед собой. Рот чуть приоткрыт, как у человека, который только что понял, что земля под ногами — не земля.
Сбросила вызов. Убрала телефон.
— Идите, Карина, — сказала я, и голос сел на середине фразы. — Пусть он сам… сам объясняет вам, на что вы будете покупать коляску. А квартиру мы будем делить. В суде.
Она встала. Руки засунула в карманы пальто — чтобы не было видно, как трясутся. Я это знала, потому что последние четыре месяца делала точно так же.
Вышла. В приёмной стояла тишина. Надя увлечённо смотрела в монитор. Это было единственное абсолютно достоверное поведение за весь день.
Дверь закрылась
Я вернулась в кабинет. Закрыла дверь. Дошла до стола.
И меня вырвало в мусорное ведро.
Потом я сидела на полу, спиной к столу, и пыталась отдышаться. Руки тряслись. Во рту было кисло. Где-то наверху жужжал телефон — Кравцова или ещё кто-то. Мне было всё равно.
Двадцать лет. Двадцать лет я не брала крупные дела, чтобы успеть подать ему ужин. Отказывалась от командировок, потому что «семье нужна стабильность». Этот кабинет открыла три года назад — когда Лёшка уже мог разогреть себе суп. Дмитрий ни разу не приехал. Ему было неинтересно.
Я подтянула колени к груди. На полу было холодно. Двадцать лет привычки подчиняться не лечатся за три недели — а я сидела и ждала, что сейчас что-то щёлкнет и я стану другой. Не щёлкнуло. Просто тряслась.
Через десять минут встала. Вытащила из ящика стола влажные салфетки, вытерла лицо, рот. Нашла мятную жвачку в сумке — жевала с перекошенным лицом, стоя посреди кабинета. Бледная тётка с кофейным пятном на рукаве. Адвокат по семейному праву, который не смог сохранить собственный брак. Впрочем, сохранять там было нечего — я это знала. Но знание и ощущение — вещи разные.
Открыла папку. Всё на месте, всё составлено аккуратно. Но это была верхушка. Под этой папкой стояли месяцы запросов, экспертиз, встречных исков и нервов, которые мне предстояло оплачивать из своего кармана — потому что Виталий Сергеевич работает не за идею. И я это знала лучше кого-либо. Вот только когда дело касается тебя самой, профессиональное знание не помогает. Наоборот — видишь каждую яму заранее, а объехать не можешь.
Вечер
Алёша позвонил около семи.
— Мам, я еду. Буду через полчаса.
Голос ровный, без интонаций. Так говорят, когда хотят казаться взрослее, чем есть.
Я поставила чайник. Достала его овсяное печенье. Попыталась улыбнуться — перед зеркалом в коридоре, для тренировки. Не вышло.
Он пришёл мрачный. Бросил куртку на крючок. Сел за стол. Взял печенье, жевал молча. Я налила ему чай.
— Лёш, что?
Он посмотрел на меня исподлобья — так смотрят семнадцатилетние, когда злятся не на тебя, но ты стоишь ближе всех.
— Отец сказал, что если вы будете делить квартиру, он не оплатит мне платное отделение. Сказал: «Пусть мать платит из своих гонораров, раз она такая самостоятельная».
Чайник на подставке щёлкнул. Я поставила его обратно. Рука не дрогнула. Но внутри что-то провалилось — так проваливается пол в старом доме, когда наступаешь на гнилую доску.
Я открыла рот сказать «мы это решим» — и не смогла. Потому что не знала, как. Потому что за сегодняшний день я узнала, что муж обчистил счета, как только увидел тест с двумя полосками. И вот теперь ещё это.
— Значит, пойдёшь на бюджет, — сказала я. — Или возьмёшь образовательный кредит. Я свою долю квартиры ему не подарю, Лёш. Даже ради твоего платного отделения. Потому что если я сейчас прогнусь, через год нам обоим будет негде жить.
Он посмотрел на меня так, будто я его ударила.
— Спасибо, мам. Прямо полегчало.
Встал. Ушёл к себе. Дверь хлопнула так, что зазвенела посуда в сушилке.
Я осталась на кухне. Впереди был суд, раздел имущества, оспаривание сделок, экспертиза, вопрос с Лёшкиным институтом и ещё двадцать проблем, которые я пока не могла даже назвать. Печенье на тарелке крошилось. Чай остывал.
Я не улыбнулась. Но плакать тоже уже не хотелось. Где-то между этими двумя точками, видимо, и начиналась та жизнь, в которой мне больше не нужно было притворяться, что всё нормально.
А как бы вы отреагировали, если бы к вам на работу заявилась любовница мужа? Смогли бы сохранить такое же хладнокровие, как Ирина? Делитесь мнением в комментариях и подписывайтесь на канал — впереди еще много жизненных историй!