Часть III. ВТОРАЯ ВАРИАЦИЯ: МИР СТАЛИ И ДОЛГА
Глава 6. Детство: Кадет
Он родился в военном госпитале крепости Цитадель, когда над миром гремела война.
Его мать умерла при родах. Отец, полковник бронетанковых войск, узнал о рождении сына через три недели — из письма, которое доставил полевой курьер. Полковник прочитал письмо, спрятал его в нагрудный карман комбинезона и вернулся к карте боевых действий. Плакать он себе не позволил.
Мальчика назвали Кай. Фамилии у него не было — в Империи дети, рожденные вне брака, получали только имя до совершеннолетия.
Первые пять лет Кай провел в приюте при гарнизоне — длинном одноэтажном здании из серого бетона, где пахло хлоркой и кипяченым молоком. Здесь не было песка и бескрайнего неба, как в его прошлой жизни. Здесь были стены, расписание и форма.
Одежда в этом мире строго делилась по назначению. Гражданские носили практичные костюмы из плотной ткани, но Кай с самого детства привык к другому. В приюте детям выдавали комбинезоны — серые, с длинными рукавами и высоким воротником. Они были неудобными, жали в паху и натирали шею, но воспитатели говорили, что настоящий солдат должен привыкать к неудобствам с пеленок.
В шесть лет Кая забрал отец.
Полковник Аркадий Верховцев был высоким, сухопарым мужчиной с лицом, изрезанным шрамами от осколков. Он появился в приюте неожиданно, в полевой форме — темно-синем комбинезоне с накладными карманами и знаками различия на воротнике. Он долго смотрел на сына, стоящего в строю вместе с другими детьми, и что-то дрогнуло в его глазах. Но он быстро взял себя в руки.
— Будешь жить со мной, — сказал он. — В казарме. Собирайся.
Кай не плакал, когда прощался с приютом. Он вообще редко плакал. Воспитатели считали его «трудным ребенком» — не потому, что он дрался или хулиганил, а потому, что он слишком много молчал. Он мог часами сидеть у окна, глядя на тренировочный плац, и думать о чем-то своем. Когда его спрашивали, о чем он думает, он отвечал: «О пустыне». В приюте никто не понимал этого ответа.
В казарме отец выделил ему отдельную комнату — четыре метра бетона, койка, тумбочка и вешалка для формы. Кай быстро привык к спартанским условиям. Ему казалось, что он уже жил так. Не здесь, не в этом теле, но где-то — когда-то — он уже просыпался под звуки горна, уже натягивал на себя грубую ткань комбинезона, уже строил свою жизнь по чужому распорядку.
В семь лет Кая определили в кадетскую школу при Цитадели.
Это было суровое место. Мальчиков и девочек (школа была смешанной, Империя не делала различий в военной подготовке) поднимали в пять утра, кормили жидкой кашей и отправляли на занятия. Физическая подготовка, тактика, устав, обращение с оружием. Те, кто не справлялся, отчислялись и отправлялись на гражданские заводы.
Кай справлялся. Более того — он выделялся.
На тактических занятиях он видел то, чего не видели другие. Он словно чувствовал расположение противника за складками местности. Он выбирал позиции, которые казались странными инструкторам, но потом оказывались единственно верными. Он знал, когда нужно атаковать, а когда — отступать, и это знание приходило из пустоты, из глубины, которую он сам не понимал.
— Откуда у тебя это, кадет? — спросил его однажды инструктор майор Стоун, старый ветеран с протезом вместо левой руки.
— Не знаю, — ответил Кай. — Просто вижу.
— Ты видел бой? — Майор прищурился. — Ты, семилетний сопляк, видел настоящий бой?
Кай молчал. Он не мог сказать майору, что видел. Не мог описать песчаные бури, крики раненых, запах крови и горящей плоти. Он не помнил этого — нет, память была надежно заблокирована. Но тело помнило. Тело, которое прожило сто тридцать семь жизней, знало войну лучше любого учебника.
— Глаза у тебя старые, — сказал майор Стоун, глядя на Кая долгим, изучающим взглядом. — Слишком старые для семи лет. Это хорошо. Это поможет тебе выжить.
В девять лет Кай получил свое первое оружие — легкий карабин «Вепрь-2М». Оружие было тяжелым для его рук, но он держал его так, будто носил всю жизнь. На стрельбище он показал результат, который не ожидали даже инструкторы: все десять выстрелов — в десятку.
— Это не может быть случайностью, — сказал замполит школы. — Проверьте его.
Кай прошел проверку. Психологическую, физическую, генетическую. Они искали мутации, импланты, искусственные улучшения. Они не нашли ничего. Просто мальчик, который умеет стрелять лучше, чем может.
— Талант, — пожал плечами комендант школы. — Иногда такое случается.
В десять лет случилось событие, которое Кай запомнил на всю жизнь.
В школе объявили «день открытых дверей» — родители приезжали посмотреть на успехи детей. Отец Кая обещал быть, но в последний момент его отправили на подавление мятежа в южных провинциях. Кай остался один.
Он сидел на трибуне, смотрел, как другие кадеты обнимаются с родителями, и чувствовал странную пустоту. Не обиду — нет, он привык к отсутствию отца. А что-то другое. Что-то похожее на тоску по чему-то, чего у него никогда не было.
К нему подошла девочка.
Она была новенькой — Кай видел ее впервые. Невысокая, с рыжими волосами, собранными в строгий пучок, и веснушками на щеках. На ней был стандартный кадетский комбинезон, но она умудрялась выглядеть в нем так, будто это было вечернее платье.
— Ты тоже один? — спросила она.
— Да, — ответил Кай.
— Я Тира, — сказала она, садясь рядом. — Меня только что перевели из северной школы. Там была эпидемия, и всех разослали по другим учебным заведениям.
— Кай, — представился он.
Они сидели и смотрели, как по плацу маршируют кадеты. Тира болтала без умолку — о северной школе, о строгих инструкторах, о том, как она научилась разбирать автомат с закрытыми глазами. Кай слушал. Ему нравился ее голос. Ему нравилось, как она смеется — звонко, заразительно, не обращая внимания на строгие взгляды офицеров.
— А ты чего молчишь? — спросила она вдруг.
— Не знаю, — ответил Кай. — Я обычно молчу.
— Это скучно, — заявила Тира. — Молчаливые люди — скучные.
— А ты? — спросил Кай. — Ты не скучная?
— Я — самая интересная девушка в этой школе, — сказала Тира без тени смущения. — Ты просто еще не понял.
Кай посмотрел на нее. В ее глазах — зеленых, с золотыми искрами — он увидел что-то, отчего сердце его сжалось. Он не знал, что это. Он не помнил. Но где-то глубоко, за слоями стертой памяти, что-то закричало: «Это она! Это она!»
— Что? — спросила Тира, заметив его взгляд. — У меня что-то на лице?
— Нет, — ответил Кай. — Просто... ты похожа на того, кого я ждал.
Тира засмеялась.
— Какие громкие слова для десятилетнего мальчика, — сказала она. — Ты что, влюбился?
Кай не ответил. Он не знал, что такое любовь. Но он знал, что не хочет терять эту девочку. Никогда. Ни в этой жизни. Ни в каких других.
Они подружились. Тира оказалась единственным человеком в школе, кто не боялся «странного мальчика Кая». Она не спрашивала, почему он знает то, чего не может знать. Она не удивлялась его тактическим озарениям. Она просто была рядом.
— Ты особенный, — сказала она ему однажды, когда они сидели на крыше казармы и смотрели на звезды. — Я не знаю, почему, но я это чувствую.
— Я не особенный, — ответил Кай. — Я просто... старый.
Тира посмотрела на него с недоумением.
— Тебе десять лет, — сказала она. — Ты не старый.
— Я не об этом, — сказал Кай. — Я... не могу объяснить.
— Объясни, — попросила Тира.
Кай молчал долго. Потом сказал:
— Иногда мне кажется, что я уже жил. До того, как родился. И что я жил много раз. И в каждой жизни я искал кого-то. И находил. А потом терял. И снова искал.
Тира не засмеялась. Она взяла его за руку.
— Если ты искал меня в прошлых жизнях, — сказала она, — значит, я была там. И я буду здесь. Не теряй меня.
— Не потеряю, — сказал Кай.
Но в ту ночь ему приснился сон. Песок. Бескрайняя пустыня. И женщина с темными волосами, которая лежит на песке и не дышит. Он стоял над ней и знал, что она умерла, а он остался. И что это повторяется. Снова. И снова. И снова.
Он проснулся в слезах.
Глава 7. Зрелость: Офицер
Кай окончил кадетскую школу в восемнадцать лет с отличием.
Отец, полковник Верховцев, присутствовал на выпускном. Он сидел в первом ряду, прямой, как палка, и смотрел на сына без всякого выражения. Но когда Каю вручали офицерские погоны, полковник не сдержался — уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.
— Ты достоин, — сказал он после церемонии. — Я горжусь тобой.
Кай кивнул. Он не ждал похвалы — отец был скуп на эмоции, и за десять лет совместной жизни они обменялись едва ли сотней фраз. Но сейчас он почувствовал что-то вроде тепла.
— Я иду в разведку, — сказал Кай. — Меня распределили в дивизион специального назначения.
Полковник помрачнел.
— Это опасная работа, — сказал он.
— Я справлюсь.
— Знаю, — сказал отец. — Ты всегда справляешься. Только... береги себя. Ты у меня один.
Кай хотел сказать что-то в ответ, но отец уже отвернулся и зашагал прочь, высокий, сухой, неуклюжий в гражданском костюме, который он надел только ради выпускного.
Тира тоже получила офицерское звание. Она была распределена в службу связи — работу, которая считалась менее опасной, чем разведка, но не менее важной.
— Мы будем далеко друг от друга, — сказала она Каю, когда они стояли на плацу, провожая заходящее солнце.
— Ненадолго, — ответил Кай. — Война скоро кончится.
— Ты так думаешь?
— Я знаю.
Она посмотрела на него. За годы учебы она привыкла к его странной уверенности, к тому, что он знает то, чего не может знать. Она перестала спрашивать «откуда». Она просто верила.
— Поцелуй меня, — сказала она.
Кай поцеловал ее. Впервые. Их губы встретились, и мир вокруг перестал существовать. Ему показалось, что он уже целовал эти губы. Много раз. В разных мирах. Под разными небесами.
— Я люблю тебя, — сказала Тира.
— Я люблю тебя, — ответил Кай.
И в этот момент он поклялся себе, что в этой жизни все будет иначе. Он не потеряет ее. Он не позволит смерти разлучить их. Он найдет способ.
Дивизион специального назначения, в который попал Кай, дислоцировался в горном массиве Терра-Нова — стратегически важном регионе, где Империя вела затяжную войну с Федерацией Свободных Территорий.
Война длилась уже пятнадцать лет. Она началась, когда Кай был еще младенцем, и никто не знал, когда закончится. Технологический уровень противостояния был высок: обе стороны использовали автоматическое оружие, бронетранспортеры, беспилотные разведчики, средства радиоэлектронной борьбы. Медицина шагнула далеко вперед — полевые хирурги могли спасти раненого даже с тяжелыми осколочными ранениями, ампутированные конечности заменялись качественными протезами. Но люди все равно умирали. Тысячами.
Кай быстро заслужил репутацию.
В первом же боевом выходе его группа попала в засаду. Командир был убит, связь нарушена, группа окружена. Кай, будучи самым молодым лейтенантом, принял командование.
— Мы прорываемся через ущелье, — сказал он. — Здесь, — он ткнул пальцем в карту, — у противника слабое место.
— Там минные поля, — возразил сержант.
— Их там нет, — сказал Кай.
— Откуда вы знаете, лейтенант?
— Знаю.
Он вывел группу из окружения без потерь. Мин не было. Противник, ожидавший атаки с другой стороны, не успел перегруппироваться. Разведотдел потом долго пытался понять, откуда лейтенант Верховцев получил информацию о расположении мин. Кай молчал. Он не мог сказать правду: он просто видел ущелье. Он знал, что там безопасно. Так же, как в прошлой жизни он знал, где копать колодцы.
В двадцать лет Кай стал капитаном. В двадцать два — майором. Его имя гремело в дивизионе. Солдаты называли его «Кай-Везунчик», но сами знали, что это не везение. Это что-то другое. Что-то, чего не может быть.
В двадцать пять он получил звание подполковника и командование отдельным разведывательным батальоном.
В двадцать семь он впервые увидел смерть вблизи.
Операция «Молот» должна была стать решающей. Разведгруппа Кая получила задание проникнуть в тыл противника и уничтожить узел связи, обеспечивавший координацию наступления федератов. Все шло по плану, пока на обратном пути они не напоролись на засаду.
Бой был жестоким. Кай сражался как одержимый — стрелял, уклонялся, командовал. Он чувствовал каждую пулю, каждый осколок. Он знал, куда они летят, за мгновение до выстрела. Он уводил своих людей из-под огня, словно танцевал с самой смертью.
Но одного он не уберег.
Сержант Зотов, старый ветеран, прикрывавший отход, получил прямое попадание из гранатомета. Когда Кай подбежал к нему, сержант был еще жив — но ног у него не было, и кровь фонтанировала из перебитых артерий.
— Господин подполковник... — прошептал Зотов. — Скажите... моей старухе... что я...
— Сам скажешь, — перебил Кай, пытаясь наложить жгут. — Держись, сержант. Медики уже идут.
— Не успеют, — Зотов улыбнулся окровавленными губами. — Я знаю. Я это... чувствую. Как вы всегда чувствуете, господин подполковник.
Он умер через минуту. Кай сидел рядом с ним, сжимая в руке бесполезный жгут, и смотрел, как жизнь уходит из тела сержанта.
И в этот момент он вспомнил.
Не всё. Не памятью. А чувством. Он вспомнил, как держал в руках умирающего. В другой пустыне. Под другим небом. И там он тоже не смог спасти. И там он тоже сидел и смотрел, как гаснут глаза.
— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу спасти всех. Никогда.
— Ты не должен спасать всех, — сказал голос за спиной.
Кай обернулся. Позади стояла Тира.
Она была в полевой форме — темно-синем комбинезоне с накладными карманами, пилотка сдвинута на затылок, на плече — рация полевой связи. Она смотрела на него спокойно, без страха, без жалости.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Кай. — Твоя часть в двадцати километрах отсюда.
— Меня перевели, — сказала Тира. — Год назад. Я тебе писала, но ты не отвечал.
— Я не получал писем, — сказал Кай. — Война...
— Война, — повторила Тира. — Всегда война.
Она подошла к нему, села рядом, на окровавленный песок.
— Ты изменился, — сказала она.
— Я стал старше.
— Не в этом дело. Ты стал... тяжелее. Раньше в тебе был свет. А теперь ты гасишь его сам.
Кай молчал. Она взяла его за руку.
— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала она. — Ты думаешь, что должен всех спасти. Что если кто-то умер, значит, ты недостаточно старался. Но это не так.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я тебя знаю, — сказала Тира. — Знаю дольше, чем ты думаешь.
Кай посмотрел на нее. В ее глазах — зеленых, с золотыми искрами — он увидел то же, что видел в детстве. Но теперь он понимал больше.
— Я видел тебя во сне, — сказал он. — Не в этом сне. В каком-то другом. Ты была другой. С темными волосами. Ты лежала на песке и не дышала. И я не мог тебя спасти.
Тира молчала. Потом сказала:
— Может быть, это был не сон. Может быть, это было на самом деле. В другой жизни.
— Ты веришь в это?
— Я верю в тебя, — ответила она. — Этого достаточно.
Они сидели рядом, на песке, среди трупов и остывающих гильз, и держались за руки. Война продолжалась где-то далеко. А здесь, в этом маленьком пространстве между небом и землей, было только они.
В тридцать лет Кай и Тира поженились.
Церемония была скромной — военный ЗАГС при штабе дивизии, несколько сослуживцев, бутылка трофейного коньяка. Отец Кая не приехал — он был в госпитале после тяжелого ранения. Кай пообещал навестить его после свадьбы.
Тира была красива в своем гражданском платье — простом, белом, которое она купила на рынке у перебежчиков. Кай смотрел на нее и не мог поверить, что она — его. Что он не потерял ее. Что в этот раз все будет иначе.
— О чем ты думаешь? — спросила Тира, когда они остались одни.
— О том, что я сделаю все, чтобы защитить тебя, — ответил Кай.
— Не надо, — сказала Тира. — Я не хочу, чтобы ты меня защищал. Я хочу быть рядом. Вместе. На равных.
— Но если случится...
— Если случится, — перебила она, — значит, так должно быть. Я не боюсь смерти, Кай. Я боюсь только одного: что ты будешь винить себя. Не надо. Обещай мне.
— Обещаю, — сказал он.
И в этот момент он понял, что лжет. Он всегда будет винить себя. Так было в прошлых жизнях. Так будет и в этой.
У них родилось двое детей.
Сын, Аркадий, появился через год после свадьбы. Он был назван в честь деда, полковника Верховцева. Аркадий рос крепким, спокойным мальчиком, с ранних лет проявлявшим интерес к военному делу. Кай видел в нем себя — ту же сосредоточенность, ту же способность «видеть» то, что не видят другие.
— Он пойдет по нашим стопам, — сказал Кай Тире.
— Я надеюсь, что война к тому времени закончится, — ответила Тира. — И ему не придется стрелять в людей.
Дочь, Селена, родилась через три года. Она была полной противоположностью брату — живая, громкая, вездесущая. Она носилась по казарме, заставляя солдат улыбаться, и смотрела на отца огромными зелеными глазами, в которых светилось обожание.
— Ты ее балуешь, — говорила Тира.
— Я имею право, — отвечал Кай. — Я пропустил слишком много.
Он действительно пропускал. Война не давала ему покоя. Операции, вылазки, рейды. Он проводил с семьей несколько дней в месяц, а иногда и меньше. Тира не жаловалась — она сама была военной и понимала цену долга.
Но по ночам, когда он возвращался домой и видел спящих детей, его охватывало странное чувство. Ему казалось, что он уже видел их. Не этих, но похожих. Сын, похожий на отца. Дочь, похожая на мать. И он уже терял их. В какой-то другой жизни. В каком-то другом мире.
Он просыпался в холодном поту и долго сидел на краю кровати, слушая дыхание Тиры.
— Не уходи, — шептала она во сне. — Не уходи снова.
Он не знал, кому она это говорит. Может быть, ему. Может быть, кому-то другому. Может быть, себе.
В тридцать пять лет Кай получил звание полковника.
Это было заслуженное повышение — он провел больше сотни успешных операций, его батальон считался элитным, а его имя было известно даже в штабе Империи. Ему прочили генеральские погоны и командование дивизией.
Но Кай не хотел этого. Он хотел одного: закончить войну.
Он разработал план, который, как он знал, сработает. План был рискованным, почти безумным — глубокий рейд в центр обороны федератов, захват их главного командного пункта, принуждение к переговорам. Генералы сомневались.
— Это самоубийство, — сказал командующий фронтом. — Вы погубите людей.
— Я выведу их, — ответил Кай. — Я знаю, как.
— Откуда?
Кай молчал. Он не мог сказать, что видит путь. Что он уже проходил эти коридоры, уже стоял перед этими дверями, уже делал этот выбор. В другой жизни. В другом мире. Но знание было здесь, внутри, и оно было таким же ясным, как пустыня в полдень.
План приняли.
Операция «Копье» началась на рассвете. Кай вел свой батальон через минные поля, через засады, через зоны сплошного огня. Он чувствовал каждую опасность за милю. Он уводил людей от смерти снова и снова.
Они прорвались.
Командный пункт федератов был захвачен. Генералы противника, застигнутые врасплох, были вынуждены подписать предварительное соглашение о прекращении огня.
Война закончилась.
Когда Кай вернулся в расположение, его встречали как героя. Генералы жали ему руку, журналисты брали интервью, солдаты носили на руках. Но он видел только одно лицо. Тиру.
Она стояла в стороне, в своей полевой форме, и улыбалась. И в ее глазах были слезы.
— Ты сделал это, — сказала она, когда он подошел. — Ты остановил войну.
— Мы остановили, — поправил он.
— Нет, — сказала Тира. — Это сделал ты. Ты и твой... твой дар.
Кай обнял ее.
— Я сделал это ради тебя, — сказал он. — Ради детей. Чтобы они не знали войны.
— Они будут знать, — сказала Тира тихо. — Войны не заканчиваются. Они просто затихают на время.
— Тогда я остановлю следующую, — сказал Кай. — И следующую. Столько, сколько смогу.
Тира посмотрела на него долгим взглядом.
— Я боюсь за тебя, — сказала она. — Ты берешь на себя слишком много. Ты думаешь, что должен спасти всех. Но ты не бог. Ты просто человек.
— Я знаю, — ответил Кай. — Но иногда мне кажется, что я был кем-то большим. Где-то. Когда-то.
— Кем? — спросила Тира.
— Тем, кто шел против ветра, — сказал Кай. — И дошел до конца.
Глава 8. Старость: Диктатор
После войны жизнь изменилась.
Кай получил звание генерал-майора и назначение на пост военного губернатора южных провинций — тех самых, где когда-то воевал его отец. Он перевез семью в губернаторский особняк в столице провинции — большой дом из белого камня, окруженный садом.
Здесь, вдали от фронтовой линии, он впервые за долгие годы почувствовал покой.
Аркадий, его сын, пошел по стопам отца. В двадцать лет он окончил военную академию и был направлен в разведывательные части. Кай гордился им, но и боялся. Он знал, что такое война. Он знал, что она делает с человеком.
— Ты мог бы выбрать гражданскую специальность, — сказал он сыну перед отъездом.
— Я хочу быть полезным, — ответил Аркадий. — Как ты.
— Я не хочу, чтобы ты был как я, — сказал Кай.
— Почему?
Кай молчал. Он не мог объяснить. Как объяснить сыну, что ты уже видел его смерть? Не в этой жизни, а в какой-то другой? Как объяснить, что каждую ночь тебе снятся дети, которых ты потерял, и ты не знаешь, кто они — твои или чьи-то еще?
— Береги себя, — сказал он наконец. — Это приказ.
Аркадий улыбнулся — улыбкой, которая была точной копией улыбки его матери.
— Слушаюсь, господин генерал.
Селена, дочь, выбрала другой путь. Она стала врачом, окончила медицинскую академию и работала в госпитале для ветеранов войны. Кай видел в ней ту же заботу, ту же нежность, которые были у Тиры.
— Ты лечишь старых солдат, — сказал он ей однажды.
— Кто-то должен, — ответила Селена. — Ты их посылал на войну. Я должна их вылечить.
В ее словах не было упрека. Только констатация факта. Но Кай почувствовал боль.
— Ты винишь меня? — спросил он.
— Нет, — ответила Селена. — Я тебя люблю. Но я знаю, что ты не всегда прав. Никто не всегда прав.
Она взяла его за руку.
— Ты слишком много на себя берешь, папа. Ты думаешь, что должен отвечать за все. Но это не так. Мир сложнее.
Кай посмотрел на дочь. Она была похожа на Тиру — те же зеленые глаза, та же прямота, та же мудрость, которая не приходит с годами, а дается от рождения.
— Ты права, — сказал он. — Мир сложнее. Но я не могу перестать пытаться.
— Знаю, — сказала Селена. — Это и есть ты.
Годы шли.
Кай правил провинцией твердой рукой. Он наводил порядок там, где раньше царил хаос. Он строил дороги, школы, госпитали. Он подавлял мятежи и коррупцию. Его боялись и уважали.
Но с годами жесткость, которая была его оружием на войне, стала превращаться в тиранию.
Он не замечал этого. Ему казалось, что он все делает правильно. Что порядок важнее свободы. Что стабильность важнее правды.
— Ты становишься жестоким, — сказала ему Тира однажды вечером. Они сидели в саду, пили чай и смотрели на закат.
— Я стал реалистом, — ответил Кай.
— Нет, — сказала Тира. — Ты стал тем, кого раньше ненавидел. Ты помнишь, за что мы воевали? За свободу. А теперь ты отнимаешь ее у людей.
— Я даю им порядок, — возразил Кай. — Без порядка свобода превращается в анархию.
— А без свободы порядок превращается в тюрьму, — сказала Тира.
Они замолчали. Кай смотрел на жену и видел в ее глазах то, чего раньше не видел: страх. Не за себя. За него.
— Ты меня боишься? — спросил он.
— Я боюсь за твою душу, — ответила Тира. — Ты теряешь себя.
— Я нашел себя, — сказал Кай. — Я наконец понял, зачем я здесь. Чтобы нести порядок. Чтобы спасать людей от хаоса.
— Спасать? — Тира горько усмехнулась. — Ты не спасаешь. Ты подчиняешь. И ты не замечаешь, что те, кого ты «спасаешь», ненавидят тебя.
— Пусть ненавидят, — сказал Кай. — Главное, что они живы.
— Живы в клетке? — спросила Тира.
Кай не ответил.
В пятьдесят лет Кай стал генерал-губернатором всех южных территорий. Его власть была практически абсолютной. Имперский центр, ослабленный послевоенными кризисами, не мог контролировать его.
Оппозиция называла его диктатором. Газеты печатали карикатуры, на которых он был изображен в железной короне. В подполье зрело сопротивление.
Кай знал об этом. Его разведка докладывала о каждом шаге заговорщиков. Он мог бы арестовать их, разогнать, уничтожить. Но он медлил.
— Почему ты не действуешь? — спросил его начальник службы безопасности. — Они готовят покушение. Мы знаем имена, адреса, явки.
— Подожди, — сказал Кай.
— Господин генерал-губернатор, это опасно...
— Я сказал — подожди.
Он не знал, почему медлит. Может быть, потому что в глубине души понимал: Тира права. Он стал тем, кого ненавидел. И заговорщики, которые хотели его убить, были правы по-своему.
В пятьдесят два года Аркадий погиб.
Сын Кая, которого он растил как наследника, которого он учил быть сильным и справедливым, погиб при исполнении служебного долга. Разведывательная миссия на границе с Федерацией, которая так и не стала по-настоящему мирной. Засада. Трое суток боя. Аркадий прикрывал отход группы и был накрыт артиллерийским огнем.
Кай узнал об этом ночью. Ему позвонили из штаба, и голос в трубке, официальный, вымуштрованный, сообщил: «Ваш сын, полковник Верховцев Аркадий Каевич, погиб смертью храбрых».
Он положил трубку и долго сидел в темноте, глядя на мерцающий экран коммуникатора.
Он не плакал. Он потерял способность плакать много лет назад. Но внутри него что-то сломалось. Что-то, что держало его на плаву.
Тира пришла через час. Она уже знала. Она села рядом, взяла его за руку и заплакала. Кай смотрел на ее слезы и не мог вымолвить ни слова.
— Это ты виноват, — сказала она тихо. — Ты отправил его туда.
— Он сам выбрал, — ответил Кай.
— Он хотел быть похожим на тебя, — сказала Тира. — Он хотел доказать, что достоин. А ты... ты не остановил его. Ты даже не попытался.
Кай молчал. Он знал, что она права. Он мог бы удержать сына. Мог бы перевести его в штаб, дать безопасную должность. Но он не сделал этого. Потому что считал, что воин должен воевать. Потому что сам всегда воевал.
— Я потеряла сына, — сказала Тира. — И я теряю тебя. Каждый день по кусочку.
— Я здесь, — сказал Кай. — Я не уходил.
— Твой дух ушел, — сказала Тира. — Ты стал жестким, холодным, чужим. Я не узнаю человека, за которого вышла замуж.
Она встала и ушла.
Кай остался один. Впервые за много лет он почувствовал страх. Не перед врагами, не перед смертью. Перед тем, что он теряет единственное, что имело значение. Тиру.
Селена приехала через три дня.
Она привезла с собой мужа и двух маленьких детей — внуков Кая, которых он видел всего несколько раз. Дети были чужими, они не знали своего деда, они боялись его строгого лица и генеральского мундира.
— Папа, — сказала Селена, оставив детей с Тирой. — Нам нужно поговорить.
— О чем?
— О тебе. О том, что ты делаешь с собой и с теми, кто тебя окружает.
— Я делаю то, что должен, — сказал Кай.
— Ты делаешь то, что считаешь правильным, — поправила Селена. — Но это не одно и то же.
Кай смотрел на дочь. Она выросла. Она стала сильной, мудрой, независимой. Она не боялась его — в отличие от большинства людей.
— Ты похожа на мать, — сказал он.
— Я знаю, — ответила Селена. — И я знаю, что мать страдает. Она не говорит тебе этого прямо, но она страдает. Ты стал другим, папа. Ты стал тем, против кого мы воевали.
— Война кончилась, — сказал Кай.
— Для тебя — нет, — сказала Селена. — Ты продолжаешь воевать. Только теперь твои враги — это твои же граждане. Твои дети. Твоя жена.
Кай хотел возразить, но не смог.
— Что мне делать? — спросил он.
— Вернись, — сказала Селена. — Вернись к себе. Тому, кого я помню. Кто вел людей в бой не ради власти, а ради мира. Кто рисковал жизнью, чтобы спасти солдата. Кто смотрел на мать так, будто она — единственный свет в его жизни.
— Я не знаю, смогу ли, — сказал Кай.
— Попробуй, — сказала Селена. — Иначе ты потеряешь всех. И останешься один.
Она ушла к детям, оставив Кая в кабинете.
Он сидел долго, глядя на портрет Аркадия, висевший на стене. Сын смотрел на него с фотографии молодым, сильным, живым. И в его глазах Кай увидел то, что когда-то видел в своих: древнюю усталость, знание того, что он уже жил и умирал, и надежду, что в этот раз все будет иначе.
— Я подвел тебя, — прошептал Кай. — Я подвел всех.
В пятьдесят пять лет Кай сложил полномочия губернатора.
Это было неожиданно для всех. Оппозиция, готовившая восстание, замерла в недоумении. Имперский центр, уже собиравшийся объявить его мятежником, отозвал приказ о вооруженном подавлении.
Кай уехал в небольшой дом на берегу озера, в том самом регионе, где когда-то воевал его отец. Он взял с собой только Тиру и старую фотографию Аркадия.
— Почему ты сделал это? — спросила Тира, когда они впервые сидели на веранде нового дома, глядя на гладь воды.
— Потому что ты была права, — ответил Кай. — Я стал тем, кого ненавидел. И я терял себя.
— Ты не терял себя, — сказала Тира. — Ты просто забыл, кто ты.
— А кто я? — спросил Кай.
Тира посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты тот, кто идет против ветра, — сказала она. — Я знала это с первого дня. Ты тот, кто ищет воду в пустыне. Кто ведет людей через минные поля. Кто не боится умереть, но боится потерять тех, кого любит.
Кай молчал. В словах Тиры было что-то знакомое. Что-то, что он слышал давно. В другой жизни. В другом мире.
— Ты помнишь? — спросил он вдруг.
— Что помню? — не поняла Тира.
— Другую жизнь. Пустыню. Песок. Ты была там.
Тира смотрела на него с недоумением. Но в ее глазах мелькнуло что-то — тень узнавания, искра, которая погасла так же быстро, как возникла.
— Иногда мне снятся сны, — сказала она тихо. — Пустыня. И мужчина, который идет по песку. Один. Я кричу ему, но он не слышит. И он падает. И я не могу подойти.
— Это я, — сказал Кай. — Это был я.
— Откуда ты знаешь?
— Я помню, — сказал Кай. — Не всё. Но я помню, что искал тебя. Во всех жизнях. И находил. И терял.
Тира заплакала. Она взяла его за руку.
— Не теряй меня в этот раз, — сказала она.
— Не потеряю, — ответил Кай. — Обещаю.
Последние годы жизни Кая были спокойными.
Он занимался садом — сажал деревья, ухаживал за цветами. Он читал книги — те, что не успел прочитать в молодости. Он гулял с Ти по берегу озера, держа ее за руку, как в юности.
Селена привозила внуков. Они больше не боялись деда. Он играл с ними, рассказывал истории о войне (но только те, где никто не умирал), учил их различать звезды.
— Дед, а ты был героем? — спросил его однажды старший внук.
— Нет, — ответил Кай. — Я был солдатом. Героями становятся, когда умирают. А я жив.
— А ты боялся умереть?
Кай задумался.
— Я боялся не умереть, — сказал он. — Я боялся, что не успею сделать то, что должен.
— А ты успел?
Кай посмотрел на внука. Мальчик был похож на Аркадия. Та же улыбка, тот же взгляд.
— Не знаю, — сказал Кай. — Наверное, нет. Но я пытался.
На семьдесят первом году жизни у Кая отказало сердце.
Это случилось ночью. Он проснулся от резкой боли в груди, но не стал будить Тиру. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как жизнь покидает его.
Тира проснулась от его тяжелого дыхания.
— Кай! — она вскочила, схватила телефон, вызвала скорую. — Держись! Слышишь? Держись!
— Не надо, — прошептал он. — Не надо врачей.
— Что ты говоришь? Ты умрешь!
— Я знаю, — сказал Кай. — Я уже умирал. Много раз. Не бойся. Это не конец.
Тира плакала, сжимая его руку.
— Не уходи, — шептала она. — Не уходи снова.
— Я не ухожу, — сказал Кай. — Я просто... перемещаюсь.
Он улыбнулся. В последний раз.
— Встретимся там, — сказал он. — За гранью.
— Где? — спросила Тира сквозь слезы.
— Ты узнаешь, — сказал Кай. — Ты всегда узнаешь.
Он закрыл глаза.
И умер.
Сознание Кая, полковника, генерала, диктатора, мужа и отца, поднялось над озером, над горами, над миром стали и долга. Оно покинуло тело, которое служило ему семьдесят один год, и устремилось туда, откуда пришло.
К Станции-α.
К началу.
Но в этот раз что-то изменилось. В глубине его сознания, под слоями стертой памяти, остался отпечаток. Он не помнил лиц, не помнил имен. Но он помнил чувство. Пустыня. Вода. Война. Мир. Любовь. Потеря.
И он знал, что в следующей жизни все будет иначе.
Он проснется в мире, где технологии ушли далеко вперед. Где люди летают между звездами. Где медицина может продлить жизнь на столетия. И он снова встретит ее. Снова полюбит. Снова потеряет.
Или не потеряет.
В этот раз он сделает все, чтобы не потерять.
Конец второй вариации.