Игорь швырнул телефон на стол так, что пепельница подпрыгнула.
— Лена, ты сдурела? Какая бабка Зина? Какие заговоры на молоко? Она пять лет назад коровам мастит лечила, а теперь детский паралич берётся снимать?
Лена стояла у дверного косяка — худая, бледная, в кофте с катышками, — и молча крутила на запястье нитку красную, ту самую, что ей «энергет Василиса» повязала на прошлой неделе за 3 тысячи рублей.
— Ты на неё посмотри, — сказала тихо. — Посмотри на ребёнка. И скажи мне, что ещё делать.
Он не посмотрел. Он знал, что увидит. Варя в инвалидной коляске, купленной в Германии за сумасшедшие деньги, — худенькая, с тонкими запястьями, с глазами, которые всё понимают. 5 лет. Ноги как тряпичные. Позвоночник, нервы, какие-то термины — Игорь уже наизусть знал латынь, которой козыряли врачи в Москве, Петербурге, Мюнхене. Вывод один: необратимо. Привыкайте.
Он не привыкал.
Но и в Василису с красными нитками не верил.
— Лен, я тебе последний раз говорю. Убери иконы из-под подушки ребёнка. Убери эту дрянь, — он ткнул пальцем в трёхлитровую банку с водой, стоявшую на телевизоре. — Ты что, Чумака насмотрелась? 2000 год на дворе. Двадцать первый век через полгода.
— А ты что предлагаешь? Ещё одного немца за 40 тысяч долларов, чтоб он опять сказал «к сожалению»?
Игорь молчал. Предложить ему было нечего.
Семёнов позвонил сам. Не на мобильный — на городской, в квартиру на Кутузовском. Игорь даже не сразу узнал голос. Семёнов оперировал Варю сразу после аварии — военный хирург, полковник в отставке, жёсткий, как сухарь, с рукопожатием, от которого сводило пальцы.
— Игорь Павлович, разговор не телефонный. Подъезжайте.
Семёнов жил в Сокольниках, в хрущёвке, в квартире, пропахшей табаком и старыми книгами. Чай налил в гранёный стакан.
— Я вам скажу вещь, а вы не перебивайте. Есть человек. На Алтае. Зовут Тихон. Живёт в тайге, между Чемалом и Усть-Коксой. Местные считают его знахарем. Травы, заговоры, всё как положено. Бабки к нему ездят со всей Сибири.
Игорь поставил стакан.
— Виктор Андреич, вы серьёзно?
— Не перебивайте. Я в прошлом году ездил на Алтай, к однополчанину на юбилей. Там разговорились. Мне рассказали про случай — мальчик, 8 лет, ДЦП. Родители возили его к Тихону. Через месяц мальчик пошёл. Я нашёл этих родителей. Разговаривал лично. Видел ребёнка.
— И что?
— Ребёнок ходит.
Тишина.
— Виктор Андреич, ДЦП не лечится.
— Я знаю, что лечится и что не лечится. Я 30 лет в хирургии. Я вам говорю: езжайте. Не потому что верю в заговоры. А потому что я видел результат, которого быть не может.
Игорь долго молчал. За окном орали вороны.
— Адрес?
Дорога заняла двое суток. Самолётом до Горно-Алтайска, потом — на «уазике» с водителем, которого нашёл через знакомых. Водитель, мужик лет 50, в камуфляжной куртке, всю дорогу курил «Приму» и молчал. Только когда свернули с Чуйского тракта на грунтовку, сказал:
— К Тихону, значит?
— Знаешь его?
— Все знают. Странный мужик. Но дело делает.
Варя сидела у Игоря на коленях, смотрела в окно. Горы вставали по обе стороны — тёмные, с полосами снега наверху. Июль, а воздух такой, что зубы ломит.
— Пап, а мы куда?
— К доктору, зайка.
— Опять?
Он прижал её к себе.
Село называлось Талда — 40 дворов, магазин, почта, церковь без креста. Изба Тихона стояла на отшибе, у реки. Бревенчатая, с провалившимся крыльцом, с печной трубой, из которой шёл сизый дым. Во дворе — пучки трав на верёвках, тазы, козы. На перилах крыльца — козий череп с рогами.
Игорь посмотрел на череп, на травы, на избу — и подумал, что Семёнов, видимо, тронулся головой.
Тихон вышел сам. Ростом невысокий, жилистый, загорелый до черноты. Борода с проседью. На руках — синие наколки, лагерные, перстни на пальцах. Рубаха навыпуск, сапоги. Посмотрел на Игоря, потом на Варю — внимательно, долго, как будто читал что-то невидимое.
— Семёнов прислал?
— Да.
— Заноси.
Изба внутри оказалась чище, чем снаружи. Чисто выскобленные полы, стол с клеёнкой, печь, иконы в углу с лампадкой. И — полки. Не с травами. С книгами. Игорь скользнул взглядом: корешки толстые, старые, но названий не разобрал, темно было.
Тихон взял Варю на руки — осторожно, умело, подхватив под спину и колени. Она не испугалась. Это удивило Игоря: Варя чужих не любила, плакала.
— Три дня, — сказал Тихон. — В Талде есть дом, Клавдия Петровна пускает. Через три дня приезжай.
— Я не оставлю ребёнка.
Тихон посмотрел на него тем же читающим взглядом.
— Оставишь. Иначе не берусь.
Игорь стоял, сжав кулаки. 5-летняя дочь, чужой мужик с наколками, изба в тайге. Всё в нём кричало — не оставляй. Но Семёнов сказал: «Мальчик ходит». И Игорь видел глаза Семёнова. Семёнов не был из тех, кого можно обмануть.
— Если с ней что-нибудь случится...
— Иди, — сказал Тихон.
Клавдия Петровна оказалась сухонькой старухой, которая не задавала вопросов. Накормила щами, постелила на лавке. Игорь не спал. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как в печке потрескивают дрова. Думал о том, какой он дурак.
На второй день он пошёл к реке и встретил мужика, который чинил лодку.
— К Тихону привёз кого? — спросил мужик без предисловий.
— Дочку.
— А, ну бывает. Тут до тебя одна семья была, с Барнаула. У них парень — не ходил, не говорил. Тихон два месяца держал. Парень сейчас в армию собирается.
— Что он делает-то?
— А кто его знает. Травами лечит, молитвами. Руками водит. Он тут давно, лет 7. Пришёл, избу купил за копейки, никого не трогает. Козы у него, огород. Бабки его побаиваются — говорят, с зоны пришёл, раньше лютый был. Но тихий теперь. Потому и Тихон.
— То есть имя ненастоящее?
— А тут у половины имена ненастоящие, — мужик ухмыльнулся и вернулся к лодке.
Игорь просидел у реки до темноты. Вода была зелёная, ледяная, с камнями на дне.
На третий день он не выдержал. Встал в 4 утра, когда ещё темно было, и пошёл к избе Тихона. Дорога заняла 40 минут — тропинка через лес, вдоль ручья, мимо покосившегося амбара. Туман стоял такой, что деревья появлялись из ниоткуда, как декорации.
Он подошёл к избе со стороны огорода. Присел за забором. Окно было освещено — керосиновая лампа горела внутри. Игорь подкрался, заглянул.
И замер.
Варя стояла. Держалась обеими руками за деревянный табурет — крепко, побелевшими костяшками, — но стояла. На своих ногах. Тихон сидел на корточках рядом, что-то говорил ей тихо, и Варя кивала, закусив губу, сосредоточенная, серьёзная, как взрослая.
Игорь не помнил, как оказался у двери. Дёрнул — не заперто. Влетел в избу, едва не снеся порог.
— Варя!
Девочка обернулась. Пошатнулась. Тихон подхватил её, усадил на лавку, повернулся к Игорю.
— Я сказал — три дня.
— Она стоит, — Игорь задыхался. — Она стоит!
— Сядь.
Игорь не сел. Он смотрел на дочь, и в груди было что-то такое, от чего перехватывало горло. Варя протянула к нему руки, и он подхватил её, прижал к себе. Лёгкая, тёплая, живая. Пахнет травами и молоком.
— Папа, я стояла, — сказала она. — Ты видел?
— Видел, зайка. Видел.
Тихон подождал, пока Игорь успокоится. Потом кивнул на табурет.
— Сядь. Разговор будет.
Игорь сел. Варя осталась у него на руках. Тихон достал из-за печки жестяную банку, насыпал заварку в кружку, залил кипятком из чайника.
— Семёнов тебе рассказывал что-нибудь про меня?
— Нет. Сказал — знахарь. Результат видел.
Тихон хмыкнул. Потянул рубаху вверх — на груди, между наколками, тянулся длинный шрам, аккуратный, хирургический. Игорь знал, как выглядят такие шрамы. Он провёл в больницах достаточно.
— Это не знахарский шрам, — сказал Игорь медленно.
— Нет.
Тихон отошёл к полке с книгами. Снял одну — толстую, в зелёном переплёте. Протянул Игорю. Учебник нейрохирургии. На титульной странице — штамп Новосибирского мединститута.
— Я тебе скажу то, что Семёнов не говорил, потому что не знал. Меня зовут не Тихон. Меня зовут Велихов. Андрей Михайлович Велихов. До 1993 года — заведующий нейрохирургическим отделением областной клинической больницы Новосибирска.
Игорь молчал. Варя на его коленях задремала — Тихон, или Велихов, или кто бы он ни был, укрыл её вязаным одеялом.
— В 1993 году ко мне привезли мальчика. 14 лет. Черепно-мозговая после ДТП. Тяжелейшая. Я оперировал 8 часов. Мальчик умер на столе. Это бывает. Не первый и не последний. Но мальчик оказался сыном Грачёва. Кличка — Грач.
Игорь знал это имя. В 90-е в Новосибирске Грач был фигурой масштаба мифического. Автозаправки, рынки, лесоторговля, два убийства, которые не смогли доказать.
— Грач пришёл ко мне в больницу на второй день. Не угрожал. Просто сказал: «Ты убил моего сына. Я убью тебя. Не сегодня, но убью». И ушёл. Через неделю мне прострелили машину. Пустую — я был в больнице. Через две недели — подожгли дверь квартиры. Я понял, что он не шутит.
Велихов говорил ровно, без драматизма, как будто пересказывал историю болезни.
— Я ушёл. Инсценировал — документы утопленника, пожар в гараже. Подробности неважны. Приехал сюда. Набил наколки — здесь мужик без наколок подозрительнее, чем с ними. Оброс. Стал Тихоном. Первый год жил тихо. Потом пришла женщина с ребёнком — у мальчика была грыжа. Я прооперировал ночью, на этом столе, — он постучал по столешнице. — Инструменты привёз с собой. Стерилизация — автоклав на печке. Не идеально, но у меня ни одного заражения за 7 лет.
— Ты их всех оперировал, — сказал Игорь. — А они думали — заговоры.
— А что им думать? Я беру ребёнка, запираюсь на три дня. Они не видят, что я делаю. Общий наркоз — кетамин, у меня запас с собой, раз в год пополняю. Ребёнок просыпается — ничего не помнит. Швы снимаю сам через неделю. Если спрашивают, говорю — рубцы от мази.
— А Варя?
— Там было сложнее. Компрессия корешков на уровне L3-L4, плюс рубцовый процесс. Но решаемо. Я прооперировал позавчера ночью. Сегодня она встала. Завтра попробуем первые шаги.
Игорь сидел и не мог ничего сказать. Тысячи долларов, десятки врачей, клиники трёх стран — и мужик в избе с козами на Алтае. С кетамином и скальпелем.
— Почему вы не вернётесь? — спросил наконец. — Я могу помочь. Деньги, документы, квартира, работа — всё устрою.
Велихов покачал головой.
— Грач жив.
— Откуда вы знаете?
— У меня есть один человек в Новосибирске. Раз в полгода звонит из автомата. Грач жив. И не забыл.
Игорь уехал из Талды через 5 дней. Варя к тому времени делала 8 шагов, держась за его руку. 8 шагов — это было больше, чем все обещания всех профессоров за 3 года.
Велихов дал инструкции — упражнения, режим, питание. Написал на тетрадном листке, почерком, который ни один фармацевт не расшифровал бы. Врачебный почерк. Игорь посмотрел на этот листок и засмеялся — нервно, зло, с мокрыми глазами.
— Я вернусь, — сказал он.
— Не надо. Забудь дорогу.
— Я вернусь и заберу вас.
Велихов ничего не ответил. Стоял на крыльце, рядом с козьим черепом, и смотрел, как «уазик» уезжает по грунтовке.
В Москве Лена встретила их в аэропорту. Когда Варя, сидя в коляске, сказала «мама, смотри» и встала — медленно, качаясь, но встала, — Лена села на пол прямо в зале прилёта и закрыла лицо руками.
— Что он сделал? — спрашивала потом, ночью, когда Варя спала. — Травы? Молитвы?
— Он хирург, Лен. Нейрохирург. Лучший в стране. Прячется на Алтае от бандита, который хочет его убить.
Лена долго молчала.
— И ты собираешься вмешаться.
Это был не вопрос.
— Ребёнок ходит.
— Игорь, у тебя автосалоны, не частная армия.
— Я найду выход.
Грача он нашёл через Серёгу Финкеля — партнёра, бывшего комсомольского активиста, который в 90-е прошёл путь от перепродажи компьютеров до девелопмента. Финкель знал всех. Или знал тех, кто знал всех.
— Грачёв — серьёзный человек, — сказал Финкель, крутя в пальцах зажигалку. — Старая школа. Не новый бандит, не бизнесмен в пиджаке. Вор. Но при этом рассудительный. С ним можно разговаривать.
— Мне нужна встреча.
— Зачем?
— Есть вопрос, который его касается.
Финкель посмотрел на него внимательно.
— Ты же понимаешь, что это не автосалон открывать? Там другие правила.
— Понимаю.
Встреча состоялась через 2 недели, в Новосибирске, в ресторане на Красном проспекте. Отдельный кабинет, тяжёлые шторы, запах жареного мяса и дорогого табака. Грач оказался не таким, каким Игорь его представлял. Невысокий, полный, с круглым лицом и внимательными светлыми глазами. Одет просто — свитер, часы без понтов. Рядом — два человека, молчаливых и крупных, как шкафы.
— Ты Ратманов? Автосалоны?
— Да.
— Финкель за тебя поручился. Говори.
Игорь положил на стол фотографию. Чёрно-белую, старую, вырезанную из газеты «Новосибирские новости» за 1991 год. На фото — мужчина в белом халате, на фоне операционной. Подпись: «А. М. Велихов, заведующий нейрохирургическим отделением».
Грач посмотрел на фотографию. Лицо не изменилось. Но пальцы на столе замерли.
— И что?
— Он жив.
Тишина длилась долго. Один из «шкафов» переступил с ноги на ногу. Грач не двигался.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что он спас моего ребёнка. Мою дочь. Ей 5 лет, она была парализована. Ни один врач в мире не мог помочь. Велихов прооперировал её в избе, на Алтае, на кухонном столе. Она ходит.
Грач молчал.
— Ваш сын умер на операционном столе, — продолжил Игорь. — Я не буду говорить, что Велихов не виноват. Я не врач, я не знаю. Но я знаю, что за 7 лет он спас десятки детей, которых никто больше не мог спасти. Вашего сына он не смог спасти. Но он до сих пор пытается — каждый раз, когда берёт скальпель.
Грач взял фотографию, поднёс к глазам. Смотрел долго. Потом положил обратно.
— Чего ты хочешь?
— Я хочу, чтобы вы его отпустили. Он 7 лет живёт в тайге под чужим именем. Он мог бы работать в клинике. Оперировать в нормальных условиях. Спасать людей не на кухонном столе, а в операционной.
— И что ты готов за это предложить?
Игорь достал из внутреннего кармана папку. В папке — документы на автосалон. Лучший в его сети — на Ленинградском проспекте в Москве, 2 этажа, 800 квадратов, 14 сотрудников, оборот за прошлый год — цифру Грач увидел сам. Брови поползли вверх.
— Переоформлю на любое имя. Сегодня. Полная документация, бухгалтерия, всё чисто. Без обременений.
— Это за Велихова?
— Это за его жизнь. За то, чтобы он мог вернуться и работать.
Грач откинулся на стуле. Долго тёр переносицу.
— У меня один сын был, — сказал он тихо. — Один. Жена после него рожать не смогла. Я 7 лет с этим живу. Каждый день.
Игорь молчал.
— Ты привёз мне деньги. Автосалон. И говоришь — отпусти. Как будто это торг. А я тебе скажу так, Ратманов: я не торговец. Я 7 лет жил с мыслью, что этот человек убил моего мальчика. И эта мысль — единственное, что у меня было. Понимаешь? Единственное.
Он замолчал. Помолчал. Потом сказал:
— Сколько лет твоей дочери?
— 5.
— Моему Витьке было 14.
Ещё пауза. Один из «шкафов» кашлянул. Грач поднял руку — тот замолк.
— Ты хороший отец, Ратманов. Это видно. Я тоже думал, что хороший. Я для Витьки всё делал. А потом его не стало, и оказалось, что я ничего не сделал. Ничего, что имело бы значение.
Он взял папку с документами. Полистал. Закрыл.
— Салон мне не нужен.
Игорь почувствовал, как внутри что-то обрывается.
— Но я тебе скажу вот что. Велихов... он правда оперирует? Там, в тайге?
— Да.
— Детей?
— Да.
Грач положил папку на стол. Посмотрел на Игоря. В светлых глазах было что-то, чего Игорь не ожидал — не злость, не жадность, не расчёт.
— Забирай свои бумаги. Передай ему — пусть возвращается. Мне не нужен твой салон. Мне нужно, чтобы Витька умер не зря. Если этот человек спасает детей — пусть спасает. Пусть их будет много. Столько, чтобы хватило за одного моего.
Игорь взял папку.
— Как я узнаю, что это не ловушка?
Грач усмехнулся — невесело, криво.
— Никак. Но я тебе слово даю. А моё слово в этом городе стоит больше, чем твой автосалон.
Велихов не поверил. Когда Игорь приехал на Алтай во второй раз — в начале сентября, с первыми жёлтыми листьями на берёзах — и рассказал, Велихов сидел молча, мешая ложкой остывший чай.
— Ты ездил к Грачу.
— Да.
— Ты псих.
— Возможно.
— И он сказал — пусть возвращается.
— Да.
Велихов встал, подошёл к окну. За окном козы жевали траву.
— Я 7 лет живу здесь. У меня козы. Огород. Пациенты, которые думают, что я колдун. Я оперирую на кухонном столе кетамином и скальпелем. Без МРТ, без ассистентов, без нормального наркоза. И знаешь что — я ни одного не потерял. За 7 лет — ни одного. Потому что я беру только тех, кого могу вытянуть. И каждый раз, когда я вскрываю, я думаю о Витьке Грачёве. О том, что я не смог.
— Грач хочет, чтобы вы спасали детей в нормальных условиях. Его слова.
— Грач — убийца.
— Грач — отец, который потерял сына.
Велихов повернулся.
— Ты все ответы заранее подготовил?
— Нет. Я просто знаю, каково это — когда твой ребёнок не может ходить. И когда может.
Переезд занял 2 месяца. Игорь оплатил всё — квартиру в Москве, восстановление документов, лицензию. Нашёл адвоката, который разобрался с «мёртвым» Велиховым — оказалось, проще, чем думали, потому что тело так и не нашли, и дело о пропаже было закрыто за давностью.
Велихов сбрил бороду, коротко подстригся — и оказался совсем другим человеком. Не знахарем. Хирургом. С прямой спиной, аккуратными руками и взглядом, от которого медсёстры в клинике на Пироговке начинали суетиться. Наколки он пока не вывел — это последнее, что осталось от Тихона.
Первую операцию в нормальной операционной он провёл в ноябре. Мальчик, 6 лет, из Воронежа. Травма позвоночника после падения с высоты. Операция длилась 5 часов. Мальчик через месяц стал ходить.
Новый год они встречали у Игоря. Лена наготовила столько, что стол прогибался. Варя бегала по квартире — бегала, не ходила, не ковыляла, а бегала — в колготках, в платье с блёстками, с мандарином в каждой руке.
— Варька, не носись! — кричала Лена из кухни. — Упадёшь!
— Пусть носится, — сказал Игорь.
Велихов сидел в кресле, пил чай и смотрел, как Варя бегает. На коленях у него лежал листок бумаги — список. 14 имён. 14 детей, которых он прооперировал за 7 лет в избе на Алтае. Рядом с каждым именем — диагноз, дата, результат.
— Зачем список? — спросил Игорь.
— Грачу отвезу. Он просил.
Игорь посмотрел на него.
— Грач просил?
— Позвонил неделю назад. Спросил, сколько детей я вылечил. Сказал — хочу знать точное число.
— И ты ему скажешь — 14?
— Скажу — 15.
Велихов посмотрел на Варю, которая пробежала мимо, хохоча и роняя мандарины. Потом перевёл взгляд на Игоря.
— 15, считая твою.
За окном, над Москвой, уже начинали стрелять фейерверки — 2001 год, новый век, новое тысячелетие. Варя прижалась носом к стеклу и смотрела на разноцветные огни. Лена подошла сзади, обняла Игоря. Велихов допил чай, аккуратно сложил листок и убрал в карман.
На подоконнике, между горшком с фиалкой и свечкой, стояла трёхлитровая банка с водой. Лена забыла убрать — или не стала. Вода в банке была обычная, из-под крана. Никто её не заряжал. Никто на неё не дул. Она просто стояла и отражала огни фейерверков — красные, зелёные, золотые — как маленький аквариум без рыб.
Варя постучала пальцем по банке.
— Мам, а эта вода волшебная?
Лена посмотрела на Игоря. Игорь посмотрел на Велихова. Велихов усмехнулся.
— Нет, зайка, — сказала Лена. — Просто вода.
И сняла банку с подоконника.