Добавить в корзинуПозвонить
Найти в Дзене
Елена ТароКот (Сержанина)
2334 подписчика

Николай Свечин. Мертвый остров. Главы 7-9

30
83 мин
Выехали ночью на двух экипажах. Лыков и Таубе устроились в старом уютном тарантасе. Им правил кучер подполковника Евлампий Дуров. Сзади в старенькой пролетке трясся Ванька Пан. Он ехал один, в окружении господских вещей. На козлах был денщик батальонного командира Коврайский. Паромщик по прозвищу Красивый (тоже из каторжных) переправил их через Малую Дуйку. Предстояло подняться на перевал, пересечь Камышовый хребет и спуститься в долину Тыми. Ехали медленно, вглядываясь в темноту. Два масляных фонаря едва освещали путь, и Дуров опасался разгоняться. Сначала дорога вела на север. Слева слышался шум моря, справа тянуло гарью. Где-то в глубине Сахалина горели леса. Экипажи добрались до русла высохшей реки Аркай и здесь повернули на восток. Проехали Первое Арково, длинное селение в одну улицу. В домах не светилось ни единого огонька… Вскоре показалось Второе Арково, несколько покороче, но тоже унылое. По обеим сторонам пути угадывались заросшие тайгой горы. Осилив еще верст десять, прибыли
Оглавление

Глава 7. В Тымовском округе

Выехали ночью на двух экипажах. Лыков и Таубе устроились в старом уютном тарантасе. Им правил кучер подполковника Евлампий Дуров. Сзади в старенькой пролетке трясся Ванька Пан. Он ехал один, в окружении господских вещей. На козлах был денщик батальонного командира Коврайский.

Паромщик по прозвищу Красивый (тоже из каторжных) переправил их через Малую Дуйку. Предстояло подняться на перевал, пересечь Камышовый хребет и спуститься в долину Тыми. Ехали медленно, вглядываясь в темноту. Два масляных фонаря едва освещали путь, и Дуров опасался разгоняться.

Сначала дорога вела на север. Слева слышался шум моря, справа тянуло гарью. Где-то в глубине Сахалина горели леса. Экипажи добрались до русла высохшей реки Аркай и здесь повернули на восток. Проехали Первое Арково, длинное селение в одну улицу. В домах не светилось ни единого огонька… Вскоре показалось Второе Арково, несколько покороче, но тоже унылое. По обеим сторонам пути угадывались заросшие тайгой горы. Осилив еще верст десять, прибыли в Арковский станок, где полагалось менять лошадей. Смотритель начал упрашивать их не ехать дальше, а заночевать здесь. При станке был дом, по сути постоялый двор. Кровати с бельем, натопленная печь, самовар на столе… А в горах горит лес, и, возможно, по дороге на запад пробираются пять отчаянных людей. Сыщик и разведчик решили поостеречься и согласились на ночлег.

Лыкову, однако, было невтерпеж. Почему-то он верил, что рыковские беглецы подтвердят его догадку и пойдут на восток, к Ныйскому заливу, или на юго-восток, к заливу Терпения. А если нет? Знаток Сахалина Таскин ждет их у себя в округе уже через день. И категорически отметает Охотское море.

Пять человек… У них есть винтовка (взяли у убитого часового), топоры и ножи. Во главе шайки легендарный негодяй Шурка Аспид. Бывший либавский матрос, бежавший из дисциплинарной роты и ставший душителем. Крови у него на руках столько, что почти не с кем и сравнить. Патологический тип, крайне жестокий. И хитрый. Такому на ночной дороге лучше не попадаться. Если Таскин прав, каторжные попробуют захватить лошадей и быстро достичь берега Татарского пролива. Надо пересидеть в домике и не забыть выставить часового.

Их высокоблагородия съели суп из утки. Подполковник разрешил подчиненным соорудить с Ванькой питру на троих – для закрепления отношений. На Сахалине солдаты сплошь и рядом сидят за одним столом с каторжными. Некоторых гордецов это оскорбляет, но большинство привыкли. Жизнь у «кислой шерсти» тяжелая и мало чем отличается от тюремной… Дуров с Коврайским ломаться не стали и пиво истребили. Уже засыпая, Алексей подслушал разговор кучера со своим денщиком.

– А чего Лыков с тобой нянчится? Одежу купил и даже часы!

– Да мы с ним раньше были знакомы.

– Ну и что? Я вон с архиереем был знаком – дважды видал издали… Ты каторжный, а он начальник округа.

– Я и сам не пойму. Просто он порядочный человек, лежачих не добивает, а норовит руку подать…

В шесть утра, как было приказано, солдаты разбудили начальство. Самовар уже кипел, пахло свежеиспеченным хлебом. Арковский станок расположен на главной сахалинской дороге, соединяющей два округа. Движение здесь бойкое, часто ездит и начальство. Поэтому к приему гостей в станке всегда готовы.

Отдохнувшие кони понесли шибко. Лыков с любопытством осматривался. Ну-ка, что здесь за тайга такая особенная? В сто раз хуже сибирской и совершенно непроходимая… Но ничего страшного сыщик не обнаружил. Хороший лес, как и в Сибири. Выше всех вздымаются тополя и ильмы. Много ели и лиственницы. Тянутся огромные папоротники и лопухи чуть не с них высотой. А еще какие-то зонтичные и просто трава в человеческий рост.

Через пятнадцать верст такой живописной дороги появилось селение. Дуров доложил, что это Верхний Армудан и он уже относится к Тымовскому округу. Селение стоит на перевале водораздельного хребта. Собственно Армудан – дрянная речка, мелкая и извилистая, приток Тыми. Из-за высотного положения здесь всегда холодно; Лыков с Таубе даже накинули поверх шинелей пыльники.

Тракт оставался в хорошем состоянии, и экипажи двигались быстро. Через два часа прошли Нижний Армудан, затем прибыли в Дербинское. Это крупное по сахалинским меркам село имело собственную тюрьму, правда, вольную, а не кандальную. Дербинское стояло на слиянии Амги с Тымью, что позволяло его жителям подкрепляться рыбой. Не успели путешественники выйти из тарантаса размять ноги, как к ним подскочил оборванец. В каждой руке он держал по большой кэте и торговал их по копейке за штуку. Алексей выдал предпринимателю пятак, а рыбу поручил Ваньке Пану. Тот живо соорудил кулек из лопухов и уложил туда покупку.

Дербинское названо по имени бывшего смотрителя, убитого арестантами за жестокость. Через Амгу перекинут основательный мост, какого нет даже в Александровске. Большие склады, новенькие тюремные балаганы, есть и храм. Но путешественников сильнее интересовало, где бы попить чаю. Появился смотритель, болезненного вида мужчина. Фамилия у него оказалась заковыристая – Конде-Марков-Ренгартен. Выяснив, что проезжие не к нему, он ушел, не пригласив к самовару… Лыков с отчаяния уже присматривался к квасному заведению, когда их выручил молодой подпоручик с румяным симпатичным лицом – начальник здешней воинской команды. Он сделал рапорт и увел гостей к себе. Подполковник сделал смотр, но без шагистики. Зачем на Сахалине строевые приемы? Начальника батальона интересовало, обучены ли солдаты грамоте, как содержат свое оружие, умеют ли читать карту и ориентироваться в тайге. Подпоручик был на своем месте, солдаты подтянуты. Довольный Таубе объявил команде благодарность, напился чаю, и поездка продолжилась.

Наконец в четыре часа пополудни они въехали в Рыковское. Им открылось весьма необычное селение. По обязанностям – уездный город, а по наружности – нечто невообразимое.

Рыковское состоит из четырех фактически обособленных друг от друга деревень, каждая в одну улицу. Длина порядка – не менее трех верст! Стоишь в одном конце, а другого не видать… Между порядками раскинулись полосами в пятьсот саженей пахотные земли. Засаженные картофелем и ячменем, они еще больше разделяют жителей улиц-деревень. Бесконечные порядки режет пополам и одновременно объединяет пятая улица. Она главная и играет роль проспекта. «Проспект» как бы нанизывает на себя все поперечные концы, выстраивая Рыковское в единый организм. На нем стоят лишь казенные здания и присутственные места. В середине селения они образуют неизменную площадь. Лазарет, полицейское управление, телеграф, школа, дом начальника округа – все как в Александровском. Но удивляет тюрьма. Она не окружена стеной, в ней нет ворот и часового при них. Четыре большие казармы и хозяйственные постройки раскинуты как попало и занимают значительное пространство. Только кандальное отделение огорожено палями, вокруг которых ходит караул. Все остальное настежь: беги не хочу! Неужели здешнее начальство так надеется на тайгу?

Долина Тыми, сколько видит глаз, обработана. Лучшие земли отведены для тюрьмы и воинской команды, те, что похуже, отданы поселенцам. Вызревает даже пшеница! Правда, не всегда и не у всех. Лыков обнаружил редкие на Сахалине покосы и выпасной луг, по которому скиталось чахлое стадо.

Экипажи остановились перед домом окружного начальника. Навстречу им, предупрежденный телеграммой, тут же вышел хозяин.

– Здравствуйте, господа! Я сотник Бутаков, звать Арсений Михайлович.

Тымовский начальник оказался крепким мужчиной лет сорока, с седой бородой и серьезными, чуть угрюмыми глазами. В лице его проглядывали бурятские черты, как это часто бывает у забайкальцев.

Лыков с Таубе назвались, опустив свои придворные и свитские звания, и прошли в дом. Бутаков велел ставить самовар. Сам усадил гостей, пристроился напротив, подпер седую голову и посмотрел вопросительно.

– Арсений Михайлович, расскажите, как произошел вчерашний побег, – попросил Лыков.

– Лучше меня это сделает смотритель, я уже послал за ним.

– Хорошо. А что предпринято для погони?

– А об этом лучше спросить у начальника Тымовской воинской команды.

– За ним тоже послали? – уточнил Таубе.

– В это время дня посылать за капитаном Мевиусом бесполезно.

– Это почему же? – нахмурился барон. – Ему была дана телеграмма о моем прибытии.

Бутаков вздохнул, посмотрел в окно, потом в потолок. Наконец пробурчал:

– А! Сам виноват! Извольте: капитан Мевиус с утра до вечера пьян и руководить не может.

Таубе встал.

– А кто может? Кто на самом деле командует ротой?

– Вчера вернулся из отпуска штабс-капитан Бисиркин, и мы тут облегченно вздохнули… Поверьте, господин подполковник, – катаклизма! Тяжело мне, как начальнику округа, исполнять свои обязанности, не имея помощи от военных. Сергея Ивановича не было пять месяцев… у него грудь хунхузами прострелена, надо следить, я понимаю… Но эти пять месяцев прямо хоть пропадай!

– А другие офицеры?

– Есть еще два поручика, но оба с ленцой, службой не интересуются. Только в Дербинском сидит приличный офицер, и все!

– Почему молчали, не сообщили генералу Кононовичу?

– Не люблю доносов, – коротко ответил Бутаков.

– А служить за двоих, извините, любите?

– Да уж привык.

– Понятно, – Таубе надел фуражку. – Я сейчас иду в роту. Вернусь через тридцать минут. Без меня прошу совещание не начинать.

Бутаков с Лыковым остались вдвоем. Алексей присматривался к тымовскому начальнику. Кононович очень его хвалил: честен, деятелен, независим. Терпеть не может сплетен и доносов, что только что и подтвердилось. Никого не боится. Всех ссыльнокаторжных в округе (а это больше трех тысяч человек) знает не просто по именам, но и в лицо и по характеру. С семи часов утра каждый день принимает прошения и решает их тут же, без проволочки. Справедлив, что особенно ценит каторга. И набожен: лично изготовил резные вставки для царских врат здешнего храма.

Почувствовав, что его изучают, Бутаков спросил:

– А вы заместо Ипполита Ивановича будете?

– Да. Господин Белый убыл в отпуск по личным делам. Наследство получает.

– В любимой Малороссии?

Алексей улыбнулся и подтвердил это.

– Сколько же вы у нас пробудете?

– До осени.

Сотник неодобрительно покачал головой:

– Только-только в дела войдете, и сразу уезжать… Какой из вас, извините, работник? Не иначе как за провинность сюда турнули?

– Да. Так вышло, что я одного негодяя в окно выкинул. Вместо того чтобы арестовать… Решили меня за это проветрить.

– Тут полно таких, кого я и сам бы с удовольствием выкинул. Например, тех пятерых, что утекли. А почему вы не у себя в округе, а к нам приехали?

– Генерал воспользовался тем, что я оказался под рукой, и велел произвести здесь расследование. Я же сыщик. В Департаменте полиции занимаюсь розыском и задержанием особо опасных. Много народу вам сюда поставил…

Бутаков впервые улыбнулся.

– Сыщик! Это хорошо. А то у нас дознанием занимаются отставные фельдшеры. Такое лепят – хоть святых выноси!

Тут распахнулась дверь и быстро вошел, почти вбежал, человек. Невысокий, с большими усами, лицо обветренное и какое-то властно-усталое. Такое бывает у людей, много лет без отдыха отдающих распоряжения…

– Позвольте представиться: смотритель Рыковской тюрьмы титулярный советник Ливин Федор Никифорович.

Смотрителя Кононович тоже хвалил, но с оговорками. Деятелен и опытен. Тюрьма его самая образцовая на всем острове. Но при этом чрезмерно, болезненно жесток. Телесные наказания назначает за любой пустяк. Суровый уже до самодурства. Каторга приговорила его к смерти. Определенный для этого арестант сумел только ранить Ливина в бок. С тех пор в тюрьме уверены, что смотритель «носит под низом железную рубашку». А покушавшегося застрелили на месте…

– Надеюсь, новый батальонный командир снимет наконец этого пьяницу! Нам с Арсением Михайловичем трудно держать каторгу в узде. Эти гадины совсем распоясались! А караул? Солдаты разнузданны, офицеры ленивы, ротный вечно пьян. Вот, надо погоню снарядить, а распорядиться некому! Слава Богу, Сергей Иванович вернулся, этот наведет порядок!

Словно на заказ, послышался топот сапог, и в комнату ввалились Таубе с Бисиркиным. Штабс-капитан радостно пожал Алексею руку:

– Вот и свиделись!

Таубе с Ливиным представились друг другу, после чего барон объявил:

– Господа! Капитан Мевиус от командования ротой мною отрешен. Его сейчас даже добудиться не сумели – лежит без чувств. Небритый, в исподнем – тьфу! На место ротного командира мною поставлен штабс-капитан Бисиркин.

– Ура! – закричали тымовцы. – Сейчас дело по-другому пойдет!

Стало ясно, что они нарочно подвели Мевиуса под монастырь… Ну и пусть: для службы польза.

Совещание началось. Сыщик первым делом задал главный для себя вопрос: куда направятся беглецы? Тымовцы хором сказали: конечно, к Татарскому проливу.

– А почему не к Охотскому морю?

Ответил на правах старшего Бутаков:

– До Татарского пролива два дня пути. А то и меньше. Думаю, они уже там. Залегли где-то на побережье и ждут погоды.

– То, что ребята могли уйти на восток, вы исключаете совершенно?

– Да. Они же не умалишенные. Вы не были на берегу Охотского моря, а я бывал. Там либо с голоду подыхать, либо гиляцкую пулю ловить. Зачем, скажите, беглым идти в обратную сторону от своего спасения? Материк-то на западе!

– А в Японию?

– Какую еще Японию? Скажете тоже…

Лыков обратился к Бисиркину:

– Стало быть, никакой погони от вас не требуется?

– Так точно! – ответил Сергей Иванович. – В Александровском округе воинская команда вдвое больше нашей. Сами управятся.

– А здесь Шурки Аспида и след простыл?

– Наверняка.

– Тогда мне остается лишь расследовать обстоятельства побега. Федор Никифорович, как все произошло?

Ливин фыркнул от возмущения:

– А что я мог? По всему выходит, что им помогал часовой!

– Часовой? – вскричал Таубе. – Доказательства этому есть?

– Извольте. Пятеро кандальных перелезли через ограду аккурат за отхожим местом. А там снаружи пост!

– Как же они избавились от кандалов?

Местные хмыкнули, а Лыков пояснил другу:

– Это просто. Любой каторжник умеет снимать кандалы.

– Хорошо, пусть так. Но ведь часовой погиб. Разве вы не допускаете, что на него могли напасть сверху, неожиданно?

– Не допускаю, – с достоинством ответил смотритель. – Тело лежало в ста саженях от тюрьмы, повозле торговых бань. Если бы каторжные зарезали его на посту, стали бы они волочь за собой тело? Нет, конечно. Солдат шел сам. И винтовку нес, стервец. Его купили, а потом кончили, чтобы не платить.

– Вот это да… – только и сказал барон.

– А что вы хотите? – продолжил разговор Бутаков. – При таком-то ротном командире… Солдаты распустились. Ведут себя по отношению к ссыльнокаторжным нагло, зная их бесправие. Бьют ни за что, женщин отымают. А фельдфебель с унтер-офицерами торгуют водкой. Скажу больше: фельдфебель и есть главное зло. Он заправляет всем в роте!

Таубе посмотрел на Бисиркина. Тот встал, одернул мундирный кафтан.

– Пресеку, господин подполковник! Теперь пресеку. Все правда, что сказал Арсений Михалыч. Фельдфебель Тарасюк и унтер-офицеры второй полуроты Щекатурин и Точилкин торгуют спиртом. Продают его в тюрьму большими партиями.

– Командира полуроты под суд!

– Изволите ли знать, Тарасюк с сообщниками носили спирт также и ротному командиру. И делились с ним барышами.

– Что?!

– Так точно. С них он и был целый день пьяный. Поручик Григорьев при подобных обстоятельствах ничего поделать не мог. Впрочем, как и я…

Таубе выглядел одновременно и смущенным, и злым. Вскрывшиеся безобразия были возмутительными. С другой стороны, Сахалин… Чего еще тут ожидать?

– Сергей Иванович, вы теперь в роте хозяин. Что будете делать с Григорьевым? Вам решать. Да и второй поручик, сказывают, ленив и службой не интересуется.

– Оба они правда лодыри… и маленько подраспустились. Но я их подтяну. Ребята не безнадежные, просто охоту служить у них Мевиус проклятый отбил. Дозвольте оставить!

– Разрешаю под вашу ответственность. А фельдфебель и эти?

– Тарасюк – шкура и негодяй. Его только под суд. Из четырех унтер-офицеров один, Песковацков, приличный. Его двинуть на фельдфебеля. Еще одного, Васина, перевести в наказание на отдаленный пост на полгода. Но в роте оставить. Прихвостней под суд.

– Готовьте приказ, я подпишу.

– Господин подполковник! Прошу прислать из батальона двух порядочных унтеров. Иначе трудно.

– Будут.

Когда офицеры решили свои вопросы, Лыков возобновил совещание.

– Федор Никифорович, – обратился он к Ливину, – подумайте хорошенько, прежде чем ответить… Побеги таких серьезных людей, как Шурка Аспид, готовятся очень тщательно. Было ли в поведении тюрьмы за последнее время что-то необычное?

– Было! – без раздумий воскликнул смотритель. – Не знаю, какая тут связь, но… «иваны» вдруг разом вышли на работы.

– Их у вас сколько всего?

– Восемь… было. Теперь три.

– Вышли вдруг на работу… Получается, что раньше не выходили?

Ливин почувствовал, куда гнет приезжий сыщик, и вспыхнул:

– И здесь скажу: а что я мог? Если доктор этим гадинам месяц за месяцем продлевает освобождение от работ. На них пахать можно, а он все пишет «слабосильные и неспособные»! Вот «иваны» и распоясались: целыми днями в карты дуются да каторгу обирают.

– Кто у вас тюремный доктор?

– За него состоит классный фельдшер Ремешков. Все гуманности разводит! А я отвечать?

Лыков обратился к Бутакову:

– Арсений Михайлович, делались ли попытки переосвидетельствования таких мнимых больных? В окружном лазарете ведь два доктора по штату.

– Делались, Алексей Николаич. Того же Аспида водили к заведующему лазаретом доктору Сцепенскому. Тот кон… кос… тьфу! показал у каторжного Виттов пляс. Что мы с Федором Никифорычем могли поделать? По Уставу о ссыльных решение доктора для нас приказ.

– А прочие «иваны»?

– С Аспидом утекли Васька Карым, Степка Корноухий, Ероха и Шелапутин. Все убийцы, бессрочные. А по справкам у одного грыжа, у второго грудная жаба… Каждому доктора болезни придумали!

– Ясно. Федор Никифорович, вы сказали, что накануне побега все больные вдруг выздоровели и попросились на работы. Это вас не насторожило?

– Насторожило! Я решил, что они задумали побег. Из работ легче чесануть, чем из тюрьмы.

– А что были за работы?

– Мы строим телеграфную просеку в ваш округ. Сейчас дошли до реки Онор. Вот туда партию на неделю и водили. А они, вишь, там не убежали, а сюда пришли, в тюрьму. И уже отсюда, гадины! Не понимаю. Почему отсюда?

– Итак, вы заподозрили, что «иваны» задумали побег. Что предприняли?

– Обратился к капитану Мевиусу с просьбой усилить конвой.

– А он?

– Он сперва отмахнулся. Успел уже намулынзиться… Тогда я пошел к Арсению Михалычу, и он заставил этого пьяницу выделить дополнительно отделение линейцев. Работы прошли без происшествий, все вернулись. Я и успокоился. А через сутки – побег!

– Для чего же «иваны» выходили на работы?

– Я же объяснил: хотели бежать. Но я им не дал – тем, что усилил конвой.

– И тогда они смылись отсюда.

– Да, но только из-за измены караула!

Алексей закрыл совещание. Он решил: расследовать в Рыковском нечего, нужно возвращаться. Договорились, что гости уедут завтра. Таубе с Бисиркиным по своим делам ушли в роту. Лыкова хозяева повели осматривать селение.

Первым делом по просьбе Алексея наведались в церковь. Там он помолился, подошел под благословение отца Александра и полюбовался иконостасом. Тот был вырезан из ильма и инкрустирован вставками из разных пород дерева. Зрелище получилось очень красивое. Вставки сделал Бутаков собственными руками, и Алексей искренне похвалил его работу. Сотник сощурился, скрывая удовольствие…

Затем гостя повели в знаменитый «Картофельный дворец». Это оказался внушительных размеров балаган, двухэтажный. Внутри в особом хранилище лежала гора картофеля, а в коридорах по периметру стояли бочки с квашеной капустой. Всюду попадались небольшие железные печки. Арсений Михайлович пояснил, что зимой «дворец» отапливается, благодаря чему его припасы не промерзают.

Напротив «дворца» стояла окружная больница, насквозь пропахшая йодоформом, но чистая. Еще больше Лыкову понравилась школа. Просторная и светлая, она была рассчитана чуть не на сотню учеников. В Рыковском вообще оказалось много детей. Они занимались своими законными делами: бегали, кричали, играли. Сахалин в этом отношении особенно тяжел. Ребятни мало, молодежи нет вовсе… Рыковское смотрелось приятным исключением.

Показали гостю и мост через Тымь, тоже арестантской работы. Рядом красовалась плотина с мельницей. По пути смотритель объяснял, где тюремные огороды, а где – военной команды. Разница изумляла. На каторжных аккуратными грядками росла капуста. Тут и там курились дымом корни выкорчеванных деревьев – это отгоняли капустную бабочку. Ротные огороды поражали запустением.

Присутственные здания в селении были какие-то особенно добротные, даже щеголеватые. Бутаков пояснил, что для строительства берут лишь два дерева: тяжелую лиственницу для нижних венцов и легкую ель для верхних. Получается красиво и крепко.

Тюрьма удивила Лыкова чистотой. Причем везде – не только в кухнях или лазарете, но и в казармах. Полы намыты, никаких миазмов, приятно пахнет хвоей… В камерах нет параш. Отхожие места вынесены на улицу и посыпаны изнутри хлоркой. Все бы хорошо, но вдруг Лыков заметил, что уборная одна – и для мужчин, и для женщин.

– Как же так, Федор Никифорович? – спросил он. Но смотритель отмахнулся:

– Еще я этим буду заниматься! И без того продохнуть некогда. Зато у меня в тюремной бане мужики и бабы моются розно, а у Бутакова в торговых – вместе. Что, конечно, способствует разврату…

Неприятно зацепила внимание Алексея и «кобыла» – скамья для порки. Широкая, с толстыми ножками, она стояла на видном месте, у входа в первую казарму. Рядом – бочка с березовыми прутьями, в палец толщиной и в полтора аршина длиной. Штатного палача у Ливина заведено не было, наказывали старосты. Они мелькали в каждой казарме: в жилетках, с напомаженными волосами, похожие на сельских кулаков. Лыков знал, что старосты всегда и майданщики, и первые обиратели тюрьмы. Но в Рыковском, похоже, их влияние было особенно сильным.

На телеграф и метеостанцию решили не заходить. Зато с особой любовью смотритель предъявил гостю каретный сарай и конюшню. У Федора Никифоровича оказалось пять экипажей! На все вкусы. Важные конюхи сновали с озабоченным видом, бесстрашно требовали от смотрителя каких-то редких подковных гвоздей, а тот слушал, записывал и обещал…

Нагулявшись, Алексей зашел к смотрителю попить чаю. Кабинет Ливина был уставлен шкатулками из наплывов [32], очень хорошей работы. На Сахалине вообще любят мастерить из наплывов – сыщик заметил это еще в Александровском посту. Видимо, приморский климат способствует появлению у деревьев этой болезни. Надворный советник похвалил шкатулку и тут же получил ее в подарок. Нагруженный ею, он отправился в казармы. Военные занимали целый квартал в центре селения. Уже хотелось есть, да и Ивана Збайкова тоже следовало пристроить.

Часовой на входе был предупрежден и сразу вызвал дневального. Тот отвел гостя в дом ротного командира. Сыщик нашел там всех: и Таубе с Бисиркиным, и Коврайского с Дуровым, и своего денщика. Как раз собирались ужинать. Ели то же, что и гарнизонные солдаты: щи с мясом и горох, заправленный салом. Купленную в Дербинском кэту убрали на ледник до завтра. Офицеры с Лыковым выпили по лафитничку водки и пошли в баню. Когда вернулись, уже стемнело. Дорога и здешние впечатления утомили путников, и они решили лечь спать.

Ванька Пан стелил хозяину постель, когда тот спросил наудачу, по наитию:

– Скажи, почему «иваны» охотно работают на Оноре?

– Там близко есть такие речки, называются Большой и Малый Лонгари.

– И что?

– А в них золото намывают.

Лыков встрепенулся.

– Какое еще золото?

– Известно какое. Самородное! Я у одного поселенца видал. Оно такими вроде как чешуйками. Грязное, невзрачное… Незнающий человек и не сообразит. То золото требует очистки. Но оно богатое, имеет подходящий выход!

– Значит, на Лонгари есть самородное золото?

– Есть, только надо знать места. Золото много где лежит, но помаленьку. Близ Малого Тымова встречается, но уже россыпное, в виде песку. На речках Бальзе и Монге находят, и по многим ручьям, что впадают в Тымь.

– А как каторжные добывают золото? Это же запрещено!

– Ну и что? Тут, в Рыковском, продажная военная команда. Ротный, знать, пьяница. А всем заправляет фельдфебель. Он и отпускает, за треть. Но не каждого. Шпанка лес валит, а те, кому положено, в это же время золото моют. А им урок идет и пайка! Потом треть солдатам отдают, а две трети себе забирают. Так поставлено.

– Вот это да!

Лыков, как был, в исподнем, пошел к барону. Но тот и не думал раздеваться. Он ходил по комнате и слушал доклад Сергея Ивановича.

– Виктор, я такое узнал!

– Молчи и слушай!

– …Так что, Виктор Рейнгольдович, вот что я сыскал у фельдфебеля в тайнике, – продолжил Бисиркин и выложил на стол увесистый узел. Развязал холстину, и открылись какие-то тусклые железки.

– Что это? Похоже на латунь с патиной…

Лыков немедленно пояснил:

– Это, Виктор, сахалинское золото.

– Золото?

Подполковник взял щепоть, взвесил на ладони, чуть не лизнул.

– Тяжелое! Но отчего столь невзрачное?

– Сделай аффинаж, и станет таким, к какому ты привык.

– Хм! Богатый человек здешний фельдфебель! Неужели торговля спиртом так доходна?

– Виктор Рейнгольдович, – тихо сказал штабс-капитан. – Тарасюк мне сейчас признался. Он продал за это золото одну из ротных лодок.

– Кому?

– Шурке Аспиду. Беглым. И теперь они на этой лодке спускаются по Тыми в Ныйский залив. Как Алексей Николаевич и предполагали.

Таубе с изумлением смотрел на штабс-капитана, словно отказывался верить.

– Тарасюк получил не все золото, – добавил Лыков. – Большую часть беглые везут с собой. И не только для пропитания.

– Для чего же еще? – спросили офицеры.

– Чтобы нанять на это золото японскую шхуну.

Глава 8. Погоня

Остаток ночи, вместо того чтобы спать, Лыков и Таубе собирались в дорогу. Штабс-капитан очень просился с ними, но батальонер отказал.

– Их там всего пятеро. Нам с Алексеем Николаевичем на один зуб. А у вас, Сергей Иванович, в роте полно дел. Надо порядок наводить!

– Но Шурка Аспид! Он один семерых стоит!

– Видали мы всяких аспидов… Воевать станем в лесу, а это конек Лыкова. Он там взвод настрогает и не поморщится. Да и я кое-что могу. Только выделите нам гребцов и еще проводника.

– Ладно, – насупился Бисиркин, – тогда я придам вам своих «меделян».

– У вас есть меделянские собаки? – удивился подполковник.

– Нет. Это мы здесь так называем отборное отделение. Я учредил его два года назад специально для ловли беглых. Усиленная стрелковая подготовка, выносливость, атлетизм, умение ориентироваться в тайге, знание языка инородцев, следопытство. Получились хорошие бойцы. Каждый в одиночку возьмет хоть медведя, хоть черта лысого. Потому и «меделяны».

– Очень верное решение, – одобрил Таубе. – Нужно будет распространить ваш опыт по другим ротам.

– «Меделян» всего двенадцать человек. Всех я не дам – в лодке не поместятся, да и не надо их так много. Возьмите шестерых. Старший – ефрейтор Передерий. Прошу вас, Виктор Рейнгольдович, к нему присмотреться: хочу двинуть его в унтер-офицеры.

По приказанию штабс-капитана явился Передерий – высокий, ловкий, спокойный. Ему поставили задачу и велели приготовить все для сплава по реке. Неожиданно в погоню стал проситься и Ванька Пан.

– Чего я тут останусь? Нет, уж позвольте мне быть при вас!

– Мы же беглых идем ловить! – напомнил ему Алексей. – Тебе каторга не простит!

– А я сам ловить не буду, а буду за вами ухаживать. Урман [33], тягости всякие… Как вы без меня? Денщик я вам али не денщик?

И Лыков согласился. Он хотел с восточного побережья сразу проследовать к себе в Корсаков. Отстучал об этом телеграмму Кононовичу и быстро получил разрешение. Река Тымь впадает в Ныйский залив. Генерал обещал прислать туда военную шхуну «Крейсерок», несущую дежурство в заливе Терпения. Связь с моряками возможна лишь через реку Поронай, впадающую в упомянутый залив. Гонца уже послали. Шхуна появится в устье Тыми через пять дней. Погоня должна прийти туда на день-два раньше, но Лыков подождет корабль в гиляцкой деревне. Если повезет, с помощью «Крейсерка» можно перехватить и судно, нанятое беглыми. И в компании с Ванькой Паном торжественно явиться в свой округ.

Таким образом, в экспедицию собралось девять человек: шестеро «меделян», два высокоблагородия и один каторжный.

Лыков с Таубе пошли в ротный арсенал, подобрали себе по бердане и пристреляли их в тире. Таубе долго просидел на телеграфе, общаясь с адъютантом Управления войсками острова Сахалин Жилиным-Кохновым. Велел ему срочно прислать в Тымовскую команду двух лучших унтер-офицеров. А еще аудитора, чтобы расследовал злоупотребления капитана Мевиуса.

При сборах вышла заминка. Линейцы оделись для тайги, а у приезжих нужного обмундирования не было. Обыскали цейхауз, но Лыкову в плечах все было тесно. Тогда уже утром в тюрьме ему нашли арестантскую куртку подходящего размера. Она была рассчитана на великана, и полы с рукавами пришлось обрезать. Вид у надворного советника получился комичный. Ни дать ни взять каторжник из неисправных…

Еще Сергей Иванович чуть не силой заставил Лыкова с Таубе обуть теплые бурочные сапоги. Возражения, что на дворе лето, отмел. Сказал: мне виднее! Хотел вручить также свою доху из нерпичьих шкур, но от этого друзья отбились.

На рассвете перед самым отплытием явился Мевиус. Он пытался объясниться с батальонным командиром. Таубе зачитал ему показания арестованного фельдфебеля и двух унтеров. После чего приказал сдать роту, ехать в Александровск и там ждать решения своей судьбы.

Экспедиция уселась в большую лодку, когда над водой еще стоял утренний туман. Бисиркин козырнул им с плотины и ушел. Всё, в путь!

Река Тымь в Рыковском не превышает по ширине пятнадцати саженей. Течет она по равнине, поэтому сильно не разгоняется. Сама долина реки – одно из лучших мест на всем Сахалине. С запада ее прикрывает Камышовый хребет, а с востока – Набильский. Как следствие, морские ветры досюда не доходят, и климат получается мягкий. Все пространство долины вокруг Рыковского и чуть ниже обустроено трудом каторжных. Болота осушены, лес сведен, земля выровнена и засеяна. Такая идиллическая картинка сопровождала лодку несколько часов. Проплыли крупные селения Дербинское, Воскресенское, Усково. Когда миновали деревеньку Славо, пейзаж изменился. Пашни и огороды стали скуднее, а затем исчезли совсем. По обеим сторонам реки теперь сплошной стеной стояла тайга. То тут, то там в ней как будто горели яркие огни – это цвели во множестве большие кусты пионов. Часто в воде виднелись странные деревянные ящики, направленные к устью. Стрелки пояснили, что это заездки – ловушки для периодической рыбы. Ход летней кэты почти закончился, и в ловушках догнивали погибшие лососи. Время от времени попадались медведи, разламывающие заездки и поедающие падаль. Кроме мишек встретилось стадо северных оленей, забредших из тундры. Алексей увидел даже соболя, грациозно шедшего по упавшему в воду дереву.

Деревья эти служили лодке главным препятствием. Если в Рыковском русло Тыми было расчищено, то ниже по течению река оказалась вся в карчах. Самыми опасными были те, что скрывались под водой. Налетев на них с разбегу, лодка рисковала разбиться. Но и видимые препятствия доставляли массу хлопот. Огромные ильмы при падении перегораживали всю реку. А еще мели, перекаты, притопленные камни… То и дело команда вынуждена была вылезать и тащить лодку на руках – или над препятствием, или в обход его. Все это замедляло сплав и изматывало людей. Но «меделяны» не унывали. Сразу же они обнаружили свои выдающиеся навыки. Передерий сидел на носу, смотрел в воду и отдавал приказы. Рулевой и четыре гребца мгновенно их выполняли. Ефрейтор ни разу не ошибся и не посадил лодку на мель. При этом он внимательно наблюдал оба берега, держа винтовку наготове. Вечером между Славо и Ада-Тымью Передерий высмотрел подозрительный прогал, велел причалить и обнаружил место недавней стоянки. Зола в потухшем костре была совсем свежая. Главный «меделян» обыскал поляну и сказал:

– Они!

Ефрейтор все замечал и все успевал. Говорил он мало и старался управлять своими подчиненными с помощью жестов. Но и те были на подбор: неторопливые уверенные люди. Они слаженно гребли, иногда делали отдыхи, и в это время лодку несло лишь течение. Алексей хотел им помочь, но солдаты отказались: здесь сила не нужна, можно разбиться. А новый человек только выбьет всех из привычного лада…

Практически в темноте Передерий нашел удобное место для ночевки. Линейцы быстро развели маленький костерок, наловили сеткой рыбы и сварили в одном котелке уху, в другом – кирпичный чай с какими-то необыкновенно ароматными листьями (оказалось, что это моховка). Не теряя ни минуты, «меделяны» нарубили лапника, устроили вокруг огня девять лежанок и несколько дымокуров от гнуса. Сами назначили смены часовым. Таубе, впервые близко наблюдавший восточносибирских линейцев, только диву давался. Выходило, что погоней руководил ефрейтор, а подполковник шел за нахлебника.

На сон Передерий отвел шесть часов. Когда их высокоблагородия проснулись, на костре уже что-то булькало. Вскрыли консервы с рагу, позавтракали и снова сели в лодку. «Меделяны» не умывались, поскольку еще с вечера намазали лица и руки дегтем. Лыков, Таубе и Ванька Пан спасались накомарниками из конского волоса, выданными им опытным штабс-капитаном. Погоня возобновилась.

Они очевидно нагоняли банду Шурки Аспида. Ефрейтор доложил свои соображения. После впадения в Тымь речки Фугу течение первой замедляется. Русло становится шире, перекаты исчезают. Карчи остаются, но уже не перегораживают всю реку. Из зажатой между двумя хребтами долины Тымь выходит на равнину и плавно течет к Охотскому морю. Правда, она при этом сильно петляет, и во многих местах выгоднее срезать изгиб по суше. Меняется и местность. Тайга уходит, а появляется стланик. Людей в нем видно издалека, и беглецам уже не уйти. Главное – вовремя их заметить. Поэтому Таубе пересел на нос, к Передерию, и наблюдал реку в бинокль. Так они прошли часа полтора. Плыть действительно стало легче. Русло было чище и глубже. Зато ослабло течение. Тут уж Лыков отвел душу. Он взял сразу два весла, сел посредине и устроил аттракцион атлетизма. Тяжелая лодка летела как перышко. Уставшие линейцы отдыхали и дивились.

Тайга вокруг делалась все ниже и ниже. Иногда она совсем мельчала – там пролегали болота. Слева в Тымь вошла река Ныш, и русло стало еще полноводнее. Вдруг за очередным поворотом открылась поляна, а на ней – толпа людей с ружьями. Барон схватился было за винтовку, но Передерий его остановил:

– Ваше высокоблагородие, это гиляки. Видать, что-то случилось. Причаливаем!

Собаки с характерными торчащими ушами сбежались к урезу воды и принялись яростно лаять. Так уж повелось на всем Сахалине: русские собаки облаивают гиляков, а гиляцкие – русских. Ефрейтор не обратил на шум никакого внимания. Он выпрыгнул из лодки и пошел к инородцам. Когда же на топкий берег ступил Лыков, все собаки сразу разбежались. Тогда и подполковник решился вылезти.

Два десятка людей обступили Передерия и громко кричали, все разом. Тот что-то сказал, короткое и веское. Гиляки тут же замолчали и расступились. На земле лежали люди. Алексей подошел поближе. Это оказались пять инородцев, разного возраста, но с одинаково коричневыми от табака лицами. Они были убиты из огнестрельного оружия.

– Кто это сделал? – спросил Таубе. – Беглые?

Вперед вышел старик с какой-то серебряной бляхой на шее и ответил на хорошем русском языке:

– Мы не видали, капитан. Пришли, они лежат. Но, кроме беглых, другим некому!

Лыков заметил, что одному из убитых пуля вошла прямо в лоб и вышла из затылка. Но не до конца, поскольку застряла в затылочной кости. Сыщик присел над трупом, ножом выковырял пулю и стал ее рассматривать. Интересные дела…

Между тем разговор продолжался. Передерий указал батальонному командиру на самого пожилого из убитых. Черты его отличались свирепостью и властностью.

– Это, ваше высокоблагородие, есть знаменитый Чубук. Охотник на беглых. До пятидесяти их самолично застрелил! Отлилась ему, гаду, каторжная кровушка…

В голосе ефрейтора слышались нотки одобрения. Другие линейцы его поддержали:

– Ишь, рыло, черт нерусский! Стоко православных загубил!

– Отбегался, сарданапал!

Передерий продолжил:

– Другие под стать ему: Юскун, Чурка, Плетун и Часы. Два сына, значит, брательник и племянник. Семейное у них дело было – людей убивать. Ежели мы – «меделяны», то этих промеж себя называли «шакалами».

– За что? Ведь убийства беглых разрешены властью. Если те отказываются сдаться.

– Это, конечно, так, но можно и живьем приводить! Все же люди, не собаки. А эти живых не брали. Они, как найдут свежий след, сразу идут по нему. Сыскав беглых, издали начинают грозить оружием. Предлагают сдаться. Кои сдавались, тех «шакалы» тут же убивали. А ежели кто смелый давал отпор, поджимали хвосты и убегали…

– М-да. Почему же власти потакали?

– Не могу знать, – ответил ефрейтор. Помолчав, добавил: – Надо полагать, им все равно, живого вернут или мертвого. С мертвым даже меньше хлопот.

Гиляки не переставали шуметь. Они тянули Передерия за рукав в сторону кустов. Он сходил поглядеть, вернулся и доложил:

– Следы, много. Человек десять-одиннадцать. Ведут к востоку. Надо полагать, тут они слезли с лодки и пошли пешком.

Таубе развернул карту и нахмурился.

– Шурка Аспид решил сесть на корабль не в Ныйском заливе, а ближе, в Набильском. До него отсюда тайгой верст двадцать. Если бы они не ушли с реки, мы бы их скоро догнали. А теперь… Теперь все зависит от наших ног. У них около часу преимущества. Ходу, ребята, ходу! Збайков остается при лодке, остальным изготовиться к пешему броску. Время сбора – пять минут.

Голому собраться – только подпоясаться. «Меделяны» сбросили шинели, чтобы сподручнее было бежать. Лыков надел заранее уложенный ранец, подвесил подсумки с патронами. Сказал Ваньке Пану:

– Жди нас здесь. К вечеру или мы вернемся, или я пришлю тебе замену.

Потом сыщик пошел к Таубе. Тот тоже возился с подсумками. Алексей протянул ему добытую пулю.

– Взгляни. Ничего не замечаешь?

– Ну-ка… Ух ты! Она от винчестера!

– Именно. А у убитого часового была бердана.

– Ни хрена себе! Значит, у них две винтовки?

– Значит, две. Купили, когда готовились к побегу. Фельдфебель, шкура, не все рассказал!

Таубе выстроил полуотделение и сообщил:

– Ребята! У них две винтовки, а не одна. Смотрите в оба!

– Осмелюсь доложить, – подал голос Передерий. – Может, ружей и больше. Беглых, мы думали, пятеро, а следов-то до дюжины. В одну лодку бы не поместились. Кто-то Шурку тут уже дожидался.

– Так пойдем и выясним кто. Бегом… вперед!

Боевой порядок получился следующий. Ефрейтор шел передовщиком, за ним – Лыков, потом Таубе. «Меделяны» хотели поставить батальонера в конец, но он не позволил. Поэтому пять линейцев замыкали колонну. Быстро выяснилось, что оба высокоблагородия ходят по лесу не хуже солдат. Восемь человек бежали молча, почти не производя шума. Густой подлесок замедлял движение, но был для опытных людей проходим. К тому же погоня шла по уже проделанной тропе. Местность оказалась аховой: невысокие холмы и распадки, а в каждом распадке по болоту. Так они бежали два часа, и никто не сбился с дыхания. Однажды мелькнули по правую руку два озерца, очень похожие. Передерий шепнул на ходу:

– Называются Близнецы. Значит, идем к устью Набиля…

И еще поднажал.

Вдруг, когда люди уже начали уставать, ефрейтор внезапно застыл как вкопанный. Все тоже замерли. Секунда, вторая… Лыков обернулся. Барон знакомым жестом приложил ладонь к виску, тут же отдернул ее и скомандовал:

– Рассыпься!

Люди метнулись в стороны от тропы, и вовремя. Раздался выстрел. Пуля с коротким просящим свистом пролетела между ними. «Жалится, душу ищет», – вспомнил Алексей солдатскую присказку, падая лицом в колючую хвою.

Все мгновенно распластались по земле. Лыков прицелился и пустил заряд в куст боярки, откуда их обстреляли. Сразу перекатился вправо, а ответная пуля ударила в то место, где он только что был.

– Однако…

«Меделяны» открыли густую пальбу. Но едва рядовой Одинцов двинулся вперед, как тут же получил ранение в ключицу. Невидимый стрелок постоянно менял позицию и в одиночку сдерживал семерых. Судя по скорострельности, он был вооружен повторительной винтовкой [34]и представлял поэтому серьезную угрозу. Лыков осерчал:

– Ну хватит! Прикройте меня, но сами не лезьте.

Пальба усилилась. Лыков подобрался, сделал шаг в сторону – и исчез…

Он заложил большой крюк слева, ориентируясь по выстрелам. Сыщик шел быстро и бесшумно, держа бердану на руке. Через пять минут он уже заходил врагу за спину. Человек во всем сером энергично курсировал между соснами. Выстрел – перебежка, выстрел – перебежка… Хорошо бы взять его живым, подумал Алексей, и в этот момент его учуяли. Серый стремительно развернулся, пришлось стрелять ему в сердце. Упал… Пальба тут же стихла, и раздался треск сучьев. Таубе с «меделянами» выскочили из кустов. Лыков нагнулся над убитым и стащил с него башлык. Открылось раскосое смуглое лицо.

– Виктор, что это за китайский кореец? Айн, орочен – как их там?

Барон наклонился, рассмотрел труп и ответил:

– Молодец, Алексей. Ты таки нашел на Сахалине японский след.

– Это японец?

– Да.

– Как он тут оказался?

– Не знаю. Но стрелял в нас, сволочь, совершенно сознательно. И неплохо держался!

«Меделяны» столпились вокруг и бранились вполголоса:

– Черт косоглазый! Мишку поранил!

Подполковник скомандовал:

– Воробьев, остаться при японце! Ничего не трогать. И перевяжи Одинцова.

– Есть!

– От берега мы за вами пришлем. Остальные – ходу!

Преследование возобновилась. Человек из засады свое дело сделал: задержал погоню и ранил солдата. Таубе велел поднажать – время потеряли! Шесть фигур неслись, как нахлёстанные лошади. Когда они перевалили через гряду, то им открылся внизу огромный залив. До него было не более двух верст. Залив вытягивался пузырем влево, а справа виднелась болотистая пойма реки – очевидно, Набиля. Выход в море почти полностью перегораживал длинный и узкий песчаный остров. Было лишь два тесных прохода, и возле одного из них стояла двухмачтовая шхуна. А у берега плясал на волнах вельбот.

– У них все приготовлено! – крикнул подполковник. – Уйдут же! Ребята, поднавяль!

Но «поднавялить» не получилось. Из стланика заговорил еще один винчестер, и все попадали кто где стоял. Пуля сбила с барона фуражку: стрелок метил в офицера.

История повторилась. Одиночный противник часто менял позицию и не давал в себя попасть. Сам же бил очень метко и скоро раскровенил Передерию ухо.

Теперь в обход пополз батальонный командир. Решил, видать, отомстить за дырку в фуражке… Но как у Лыкова у него не вышло. Через восемь томительных минут с вражеской позиции послышался голос Таубе:

– Ко мне!

Стрелок исчез, оставив лишь груду гильз. Даже бросил оружие, чтобы сподручнее бежать: на мху лежала новенькая «магазинка».

Раздосадованный барон погнал людей вперед, но было поздно. Когда они выскочили на топкий берег, вельбот уже подходил под борт шхуны. Запыхавшийся Лыков поднес к глазам бинокль. Куча мала! Пять или шесть человек были в армяках – похоже, наши беглые. Еще столько же во всем сером. Японцы! И несколько на веслах, в синих накидках – это, видимо, матросы. Среди «армяков» выделялся крупный седовласый детина. Он все время оглядывался и торопил гребцов.

– У Шурки Аспида голова седая? – обратился Лыков к Передерию.

– Что лунь!

Алексей встал на одно колено. Деления на прицеле берданы № 2 нанесены на тысячу четыреста шагов; до шхуны было немного меньше. Пуля из винтовки не теряет убойной силы до самого конца. Сыщик начал колдовать с ружьем. «Меделяны» столпились вокруг, с интересом наблюдая за его манипуляциями. Вид у них был скептический, но высказываться солдаты не решались.

Таубе и Передерий наставили на вельбот бинокли.

– Море утянет пулю вниз, возьми повыше, – посоветовал Виктор.

– Бабушку свою учи! – огрызнулся сыщик. Он поднял до максимума прицельную планку. Пришлось опустить приклад чуть не к животу. Цель уже сделалась просто точкой. Та-а-ак… Ровно посередине, где сидит седовласый убивец… Лыков свел мушку с прорезью прицела, затаил дыхание и мягко нажал на спуск.

– Есть! – крикнул Таубе через секунду.

– Мимо! – одновременно с ним сказал Передерий.

– Так есть или мимо? – сердито спросил Лыков. Оба наблюдателя молчали. Между тем вельбот пристал к шхуне, и с него начали подавать на борт людей.

– Так есть или мимо? – сердито спросил Лыков. Оба наблюдателя молчали. Между тем вельбот пристал к шхуне, и с него начали подавать на борт людей.

– А ведь попали, ваше высокоблагородие! – вдруг объявил ефрейтор. – Ей-бо! Не знаю, убили ли, но попали. Вон его, собаку, на руках подымают! Самому идти невмочь… Ай да выстрел! Никогда такого не видал!

Попал Лыков или нет, теперь уже не имело значения. Беглецов-то они все равно упустили! Шхуна приняла вельбот и снялась с якоря. Вскоре преследователей ждало еще одно разочарование. У них на глазах корабль приблизился к берегу у гиляцкой деревни Милькво и подобрал там с лодки человека. Это был тот стрелок, что задержал погоню во второй раз. Закончив свои дела, японцы вышли в Охотское море и взяли курс на юг…

Теперь отряд должен был разделиться. Лыков с Ванькой Паном оставались в деревне Дауту на южном мысе, образующем Набильский залив. Они собирались дождаться военного судна и на нем прибыть в Корсаковск. И привезти с собой тело убитого японца. Таубе с «меделянами» возвращался в Рыковское по реке. Им предстояло идти вверх по течению, с одним раненым. Не меньше недели пути, чтобы доложить потом о неудаче… Однако подполковник их поход неудачей не считал. Лыков оказался прав! Каторжные действительно сбегали на Японские острова с восточного побережья Сахалина. Непонятным образом они заранее договаривались с рыбаками о шхуне. Теперь хоть ясно, в каком направлении искать. Поселившись на юге острова, Лыков этим и займется.

Перед расставанием друзья тщательно осмотрели вещи, найденные на убитом. Среди них обнаружили много необычного. Нож с изогнутым клинком – это еще понятно. Но для чего предназначались железные звезды с тремя лучами и очень острыми краями? Алексей осторожно взял одну в руку, попробовал нанести рубящий удар – неудобно! Скорее сам порежешься.

– А если их бросают? – предположил барон. Примерился, метнул железяку в дерево, и она воткнулась. Оказалось, что благодаря трем лучам она втыкается всегда, как ее ни брось. Интересно…

Далее последовал странный набор из десяти стальных наперстков. Наперстки оканчивались острым загнутым жалом, похожим на коготь. Барон надел «когти» на пальцы и задумался. Потом попытался забраться на сосну. Наперстки вошли в древесину, как нож в масло, и Таубе… полез. Высоко подниматься не стал, вскоре спрыгнул, но его догадка подтвердилась.

– Знаешь, Лешка, такие штуки рыбаку не нужны. Впрочем, как и винчестер. С кем же мы схватились?

Тайны на этом не закончились. В узком пенале они обнаружили бамбуковую трубочку длиною в три вершка и набор стальных иголок. Лыков хотел их рассмотреть, но Виктор отнял коробку со словами «не трожь!».

– Почему?

– Потому, деревня! Приключенческих романов не читал? Если эти иголки – оружие, то они могут убить лишь в одном случае – когда отравлены… Ох, не нравятся мне эти азиатские хитрости! Мы столкнулись с другой культурой. Нет, даже с другим миром! Тут все незнакомое: оружие, тактика, психология… Я тебе рассказывал о японской борьбе джиу-джитсу. Она позволяет голыми руками биться с вооруженным – и побеждать его. Представляешь? Европейцы только-только принюхиваются к этим тайным наукам. А им сотни лет! Возьми этот набор с собой и покажи в Корсаковске японскому консулу. Может быть, он что-то разъяснит. Если захочет.

Последними друзья разглядели странные белые шарики размером с грецкий орех. Из каждого торчала нитка. Лыков понюхал – нитка пахла серой.

– Это фитиль.

Подполковник поколупал шарик ногтем и сообщил:

– Смесь магния с чем-то еще. Кажется, с селитрой. Давай проверим. Прикрой глаза ладонью!

Алексей повиновался. Таубе поджег нитку и отбросил шарик подальше, а сам отвернулся. Ба-бах! Яркая вспышка, громкий звук – и никаких разрушений.

– Это не бомба! – заявил сыщик.

– Конечно, нет. Ее задача – ослепить противника. Вообще, из подобного арсенала становится понятно, с кем мы имеем дело.

– С кем?

– Помнишь, что предположил Костылев, наш консул в Нагасаки?

– Ну? Слово какое-то забористое, на букву «я» начинается, – Лыков попытался его вспомнить и не смог.

– Якудза. Преступное сообщество с вековой историей. Видимо, наши «иваны» действительно сговорились с японскими, и те прислали сюда боевой отряд. Для силового сопровождения побега.

– И у них это получилось, – пробормотал Алексей. – Вполне! Чубука с «шакалами» истребили. Нас, опытных весьма людей, задержали. Только оставили след – своего убитого.

– Но какова наглость! – возмутился Таубе. – Заявиться на российскую территорию и хозяйничать, как у себя дома. Нужно срочно сообщить Кононовичу, пусть телеграфирует в МИД.

– А я возьму за пищик японского консула!

– Ты там будь осторожен, – остудил пыл приятеля барон. – Из Корсаковского округа тоже бегут. Именно оттуда и сподручнее всего бежать.

– Это почему же? – обиделся за свой округ Лыков. – «Бывалые сахалинцы» как раз обратное говорят!

– Потому что до 1875 года эта часть острова принадлежала японцам. Граница проходила по реке Косунай. Что из этого следует?

Надворный советник подумал немного и ответил:

– Значит, у них есть точные карты всей местности.

– Правильно. А еще рыбные, зверовые промыслы и производство сельдяного тука. Все южносахалинское побережье в японских факториях. Есть где спрятать русских беглых. Чуешь?

– Догадываюсь. Ты полагаешь, что эта шхуна, что оставила нас сейчас с носом, поплыла не в Японию?

– Да. Каждые несколько беглецов возить туда накладно. Много удобнее поставить где-то на Сахалине секретный лагерь и там их собирать. Чтобы потом вывезти одним махом.

– И «где-то на Сахалине» – значит в моем округе?

– Да. Он всех ближе к Японии, и там фактории. Кононович говорил, что их аж двадцать восемь! Это здесь, в Тро [35], тайный лагерь не создашь: японских промыслов нет, гиляки сразу заметят чужих и сообщат властям. А в Корсаковском округе запросто! И еще рассуди. Из Александровска ребята, кого хотели, забрали. Из Рыковского тоже. Остались только твои! Они устроят им побег и затем всех оптом и увезут.

– Мне срочно надо в Корсаковск!

Таубе с «меделянами» ушли. Алексей привел к телу японского жмурика гиляков и пытался их расспрашивать: часто ли приплывают такие люди, чем занимаются? Инородцы, до того изъяснявшиеся по-русски, сразу позабыли язык… Видимо, смерть легендарного Чубука со всей родней здорово их напугала.

Полтора дня они со Збайковым прожили в рыбацкой деревне. Алексей успел изучить быт коренных сахалинцев. Маленькие крепкие аборигены одевались в одинаковые куртки из синей китайки. Несмотря на июнь, они носили меховые сапоги и часто – полушубки из собачьей шерсти. Курили в деревне все поголовно, включая женщин и детей. Гиляки никогда не умывались, поэтому и пахли соответственно… Из ароматов преобладала вонь от тухлой рыбы. Летние дома гиляков были поставлены на столбы. Рядом – сушилки для вяления лососей. Еще тут и там были разбросаны какие-то странные ящики, тоже на столбах. Лыков поинтересовался их назначением. В некоторых хранились припасы, спрятанные от собак, а в других – живые гуси и лебеди. Оказалось, аборигены ловят их по весне целыми выводками и откармливают для продажи. Збайков, узнав об этом, оживился и потребовал у Лыкова два рубля. Он купил пару самых жирных гусей и оставил их в ящике до появления корабля.

Вообще, эти полтора дня Алексей и Ванька Пан были неразлучны. Они много разговаривали. Каторжный, очень довольный своим новым положением, не знал, как угодить сыщику. Он начал даже рассуждать о будущем. Перевод в разряд исправляющихся сделал главное – снял с Ивана ужас бессрочной каторги. От отчаяния люди и решаются на крайность. Вечность наказания – основной движитель побегов. Две трети беглецов или погибает, или попадается. И получает добавку к сроку. Пан уже хотел задать лататы, да не случилось товарища. Теперь, с частыми на Руси манифестами, у него появлялась надежда. Шесть-восемь лет в вольной тюрьме, без кандалов и конвоя. Затем шесть лет поселения. И на материк! Отъезд с острова крестьян из ссыльных только что разрешили. Збайков вслух рассуждал о перспективах. Оказалось, в парнях он обучился плотницкому делу. На Сахалине это ремесло в цене и на виду у начальства. Здесь постоянно что-то строят! Значит, хорошему работнику скостят то, что можно скостить. Если сам не наглупит по новой. Но глупить Иван не собирался.

Вечером у костра Лыков задал вопрос, который для арестантов всегда самый тяжелый: за что сел? Обычно отвечают: по подозрению – в грабеже, поджоге. Еще добавляют: с преступлением или без. Преступлением каторга считает только убийство; все остальное пустяки. Многие известные злодеи твердят, что осуждены облыжно… Ванька Пан тоже сказал, что попал в каторгу за чужой грех.

Когда в 1883 году они познакомились, Лыков ходил по притонам Москвы в поисках негодяев. Он действовал под своим именем, но изображал «бруса». «Брус» – человек, близкий к фартовым, но не уголовный. В Дорогомилово, одной из криминальных окраин, странным чужаком заинтересовался местный «король», некий Гурий Осмачкин. Он предложил Лыкову пойти на складку [36]. Тот отказался, и его попытались убить. Лыков отщекатурил «короля» на обе корки. Досталось и его охране, включая Ваньку. Алексей, понимая, что тот лишь выполнял приказ, побил молодца по-отечески, для порядка… А перед расставанием предупредил: уходи от Гурия! «Хозяин» Дорогомилова не простит, что ты был свидетелем его унижения. Подставит, подловит, но избавится. Уходить Пану, наверно, было некуда или он не принял совета всерьез. И через полгода вляпался. Осмачкин послал его забрать месячный оброк с владельца пивной. Обычное дело… Збайков явился поздно вечером. Дверь открыта, внутри горит лампа. И он прошел в комнаты. Когда увидел трупы, выскочил на улицу, но там его уже поджидали. Убийство семейной пары было зверским, с истязаниями. Присяжные ужаснулись, и судья приговорил к бессрочной каторге. Так Осмачкин избавился от своего верного помощника.

На вторые сутки к вечеру в море появился парус. Ванька Пан тут же зажег три заранее приготовленных костра. Гиляк на лодке долетел до корабля и бросил на палубу записку: Лыков здесь, а не в Ныйском заливе. Моряки подошли. Спустили баркас и забрали всех: Лыкова с денщиком, убитого японца и гусей.

Парусная военная шхуна «Крейсерок» имела экипаж в десять человек. Командовал им лейтенант Налимов – молодой, но уже опытный, веселый и смелый человек. Андрей Павлович доложил надворному советнику, что получил приказ генерала доставить сыщика не в Корсаковск, а сразу в Александровский пост. Что там произошло? Или генерал хотел узнать все из первых рук?

Лыков немедленно спросил лейтенанта, попадалась ли им идущая навстречу японская посудина с двумя мачтами и белой полосой по борту. Налимов ответил, что это «Окаги-мару». Она приписана к Вакканаю, ловит сельдь в Охотском море и иногда ворует из Тыми периодических лососей. Шхуна как шхуна… Ходкая. Паровая с парусным вооружением. Народ на ней бессовестный, как и на всех других судах. Когда по договору семьдесят пятого года японцы ушли с Сахалина, у них осталось право лова в его водах. Это было начало конца здешних рыбных ресурсов. Ребята выбирают все подчистую, совершенно хищнически. Им русских запасов не жалко…

– Где вам попалась… как ее? «Окаги-мару»?

– Вчера вечером на траверзе правого борта, возле мыса Терпения.

– Куда она шла?

– На зюйд.

Началось плавание. Быстро стемнело, и усилилась качка. Маленький «Крейсерок» болтало, как щепку. Это было совсем не то, что плыть туристом на «Петербурге». Ваньку Пана вывернуло наизнанку, гуси со страху едва не откинули перепончатые лапы. Алексей долго крепился, но и его стало «травить».

Они с лейтенантом Налимовым стояли на мостике и беседовали. Тот рассказал, что его шхуна несет постоянное дежурство возле острова Тюлений. Там лежбище ценных морских котиков, уникальное, одно из трех в мире. Японцы, а в последнее время и американцы высаживались и убивали их сотнями. Пять лет назад власти поставили на Тюленьем караул: двадцать матросов при двух офицерах, с паровым баркасом и вельботом. В приказе так и написали: «Для охраны острова от набегов иностранных зверопромышленников». А в восемьдесят шестом наш военный клипер «Крейсер» поймал американскую шхуну «Генриетта» с грузом незаконно добытых шкур и моржовых клыков. Шхуну конфисковали и назвали в честь клипера – «Крейсерок». Установили шесть небольших орудий и сделали военно-сторожевым кораблем. Сейчас он дежурит в ожидании хищников, прячась за островом Тюлений.

Андрей Павлович говорил о своей тяжелой жизни спокойно, как о чем-то обыденном. Служба есть служба… Лыков впервые увидел вблизи тот хороший тип русского военного моряка, о котором раньше только слышал. Молодые образованные люди плавали у черта на задах, а не в Гвардейском экипаже. Случалось, что и погибали… И никто не просился в Петербург.

На вопрос Лыкова, много ли японских судов в Корсаковске, лейтенант ответил:

– Тут из меня плохой справочник! Мы в тех местах не бываем. Приказания получаем через Тихменевский пост, где и снабжаемся. Поэтому командировка в Александровск с вами – большая удача! Боюсь, ребята там не выдержат и накантуются [37], но… Служба у них тяжелая, пусть отдохнут. А вообще, моряки – народ прочный!

«Крейсерок» шел, переваливаясь с борта на борт, как уличная вертихвостка. Волны заливали палубу. Налимов одной короткой фразой охарактеризовал низкие мореходные качества шхуны – и больше ни единой жалобы…

Алексей завел разговор о японских лодках у восточного побережья Сахалина. Часто ли бывают? Как это зависит от сезона? Досматривают ли их наши корабли? Легко ли, к примеру, вывезти беглых каторжников? Последний вопрос особенно удивил лейтенанта. Он пояснил, что японцы ловят в Охотском море главным образом сельдь. В Татарском проливе треску, а здесь сельдь. Ход ее начинается в апреле-мае – по морю будто движется широкая молочная река… А по берегу тянется полоса выброшенных волной рыбин. Даже не полоса, а вал, высотою чуть не в аршин! Гибнут и пропадают миллионы сельдей! В это время шхун много. Затем появляется весенняя кэта, и японцев опять много, но уже в устьях сахалинских рек. Ловят сами и скупают у инородцев: за тысячу штук дают ведро дрянного спирта. Третий пик японской активности – август, когда идет второй ход лососей. С октября по начало апреля море пустое.

Насчет досмотра дело обстоит так. Залив Терпения разбит на семьдесят участков для лова, и все они куплены японцами. Русских рыбаков нет вообще. В заливе силами того же «Крейсерка» установлен надзор. Японцы по требованию наших моряков допускают на борт осмотровые команды, предъявляют разрешительные бумаги. Кто отказывается, тот ловит незаконно, но таких мало. Надоест бегать каждый раз; да и догонят когда-нибудь. А вот севернее мыса Беллингсгаузена порядка нет. Там ловят одни хищники. Но гоняться еще и за ними «Крейсерок» не в силах. «Окаги-мару» – как раз такое незаконное судно. У него хороший ход, и настичь его не удается. Что у этих японцев на борту – селедочный тук или беглые каторжники, – установить невозможно. Вот только зачем последние рыбакам? И чем кандальники расплатятся?

Алексей не стал рассказывать лейтенанту о золотодобыче. Но теперь ему было понятно, где начало сахалинской «цепочки». Куда она ведет дальше? Если прав барон Витька и в Корсаковском округе есть секретный лагерь, то как его найти? И еще вопрос. Беглые выходят к берегу, а там их уже ждут. Все отлажено. Не через Японию же они нанимают шхуну! Далеко и долго. «Окаги-мару» стоит на одной из японских факторий. Получив заказ, она идет в условленное место. Значит, в округе есть резидент «цепочки», который сводит концы. Надо его отыскать.

Алексей велел высадить его в Тихменевском посту. Вдруг шхуна спустила здесь каторжных на берег? И тайный лагерь неподалеку. Взять солдат и выследить негодяев! Лейтенант Налимов сказал:

– Учтите, Алексей Николаевич, тут приставать трудно! Тихменевск стоит в устье Пороная. На баре страшная толчея. Легко перевернуться, а вода холодная!

– Бар – это что за зверь?

– Эх, ваше сухопутство… Бар – это поперечная песчаная подводная отмель. Ее намывает река при впадении в море. На мелководье сталкиваются две силы: течение реки и встречные морские волны. Жуть! шлюпки переворачивает!

Лейтенант сглазил. «Крейсерок» встал на якорь в трехстах саженях от берега и спустил вельбот. Ванька Пан и хотел бы сопроводить хозяина в пост, но сил для этого у него не было. Лыков поплыл с двумя матросами. Тут-то он и увидел, что такое толчея на баре… Вода будто кипела. Едва вельбот вошел в этот кипяток, его закрутило. Почувствовав, что днище уходит из-под ног, сыщик сделал отчаянное сальто-морталь. Спрыгнул он удачно, даже не нахлебался воды. Матросы схватили было его под локти, как большое сокровище, но скоро отпустили. Алексей одним толчком поставил посудину обратно на киль, взялся за конец и потащил вельбот к берегу. Ему помогали сзади. До суши добрались в полном порядке, только сильно намокшие.

В каждом сахалинском селении есть так называемый станок. Это дом, назначенный для проезжающих лиц из администрации. Он всегда натоплен, и обязательно наготове самовар. Смотритель Тихменевска вышел встречать вельбот. Выяснив, что перед ним новый начальник округа, он отвел его и матросов в станок обсушиться. Угостил всех икряниками – очень вкусными пышками из кэтовой икры и картофеля. Пока пили чай, Лыков спросил служивого о японцах. Оказалось, в двадцати верстах южнее, в Наэро, имеется их фактория, и шхуны обычно причаливают там. Здесь же только несколько домов ссыльных, склады и караульная команда при них. Поблизости инородческая деревня, но не гиляков, а орочен. Когда начинается ход кэты, из Корсаковска для ее добычи присылают большие партии рабочих. А устье Пороная забито японскими шхунами. В остальное время Тихменевский пост – забытое богом место. Раньше, при японцах, здесь была зимой ярмарка, на которую приезжали якутские купцы. Теперь и это в упадке. Столбовая сахалинская дорога из Рыковского в Корсаковск пройдет в стороне. Ходят слухи об учреждении на острове нового округа, четвертого. Называться он будет Поронайский. Тогда пост сделают его столицей, и тут появится жизнь. Но пока до этого далеко.

Наслушавшись таких разговоров, надворный советник вернулся на корабль. Обратно проскочили без приключений: бар пожалел и без того мокрых людей. Да и море утихло, так что Лыков спокойно уснул в командирской каюте. Он успел увидеть множество японских шхун-хищников. При встрече с «Крейсерком» те быстро уходили под ветер…

В бухту Лососей военно-сторожевое судно пришло в два часа ночи. На пристани тускло горел одинокий фонарь. Никто не спешил подать ялик прибывшему начальнику. Лыков минут десять топтался на палубе. Где там этот чертов Ялозо? Закоченев, сыщик приказал пальнуть из пушки. Лучше прямой наводкой по дому титулярного советника… Налимов обрадовался редкой возможности пострелять. Комендоры зарядили пушку-револьвер Гочкиса (на корабле таких было две) и жахнули в море. Подействовало! Вскоре от пристани отвалил ял и припустил к «Крейсерку». В свете фонаря Алексей разглядел заспанную физиономию Фомы Каликстовича.

– Почему сразу не поплыли? – рявкнул начальник округа. – Я вас чуть не час дожидаюсь!

– Виноват, ваше высокоблагородие! Дежурный не разглядел ваш огонь. Назначен мною за это к порке!

Ялозо грузно забрался на борт. Лыков объяснил ему, что вызван к генералу и вступит в свои обязанности по возвращении из Александровска. Пока же он поручает Фоме Каликстовичу забрать с корабля и поместить в лазаретном морге тело убитого японца. Еще нужно разыскать шхуну «Окаги-мару» и арестовать ее экипаж и пассажиров. И наконец, разослать по всем селениям округа предупреждение: на побережье могла высадиться шайка беглых во главе с Шуркой Аспидом. Всем быть настороже, принять меры к поимке и так далее…

Услышав про покойника и шайку каторжан, титулярный советник попросил объяснений. Ему было сообщено самое необходимое. Весть о том, что бессрочные убийцы покидают теперь Сахалин на японских лодках, поразила Фому Каликстовича. А предположение, что они могут прятаться где-то в округе, насмешило. Однако Ялозо состроил ревностную физиономию и заверил начальника, что «муха не улетит».

Закончив дела, Лыков велел взять курс на Александровск. Налимов обещал сыщику доставить его за двадцать часов. Отослал начальство спать, а сам, железный человек, остался на мостике.

Алексей опять уснул. В Татарском проливе тоже оказалось тихо и безветренно. Ванька Пан храпел, в ящике тихо шуршали гуси. Хорошо…

В двадцать часов Андрей Павлович не уложился. Напротив залива Рудановского сменился ветер, и пришлось медленно подыматься галсами. В результате «Крейсерок» моряковал сутки и встал на рейде Александровского поста лишь в половине шестого утра.

Небритый и пахнущий как гиляк, Лыков сошел на берег. Куда идти? В квартиру батальонного командира нельзя. Таубе пока не вернулся, а без него кто пустит штафирку на постой? И Алексей поехал к Таскину. Иван Сергеевич спал. Гость безжалостно велел его разбудить. Скоро Лыков со своим денщиком уже скоблились в бане окружного начальника. Топили ее, конечно, вчера, но она еще не остыла, помыться двум скитальцам вполне удалось. Завтракать Алексея позвали к генералу. Попросив накормить Ваньку Пана и несчастных гусей, надворный советник отправился к Кононовичу.

Это был не столько завтрак, сколько доклад. Слушали, как всегда, трое: генерал, Таскин и Гизберт-Студницкий. Алексей рассказывал подробно. Как неизвестный открыл из засады огонь, едва не перестреляв всю погоню. Как сыщик обошел его с фланга и вынужден был убить. И как потом на глазах у всех беглые сели на японскую шхуну и ушли в море.

Больше всего сахалинцев поразило то, что Лыков изначально был прав. Совсем недавно в этой же комнате они смеялись над версией о «японском следе». И вот доказательства. Лыков вывалил на стол загадочные предметы, взятые с трупа стрелка: звезды, железные когти и взрывающиеся шарики. Получалось, что приехал камер-юнкер и научил старых сахалинцев уму-разуму. Иван Сергеевич к месту вспомнил, как надворный советник обнаружил беглого под тюремной нарой. Вопреки его, Таскина, насмешкам… После доклада фонды Лыкова в глазах администрации весьма поднялись. Он получил устную благодарность от генерала (вечером она вышла в приказе) и разрешение отбыть в Корсаковск. Там ему уже официально вменялось отыскать след сахалинской «цепочки». Алексей озвучил идею барона Таубе о наличии на юге острова секретного лагеря, куда собирают беглецов. Причем нескромно приписал эту мысль себе… Наученные опытом, сахалинцы не решились ее высмеять. Просто велели обнаружить этот лагерь. Объяснение с японским консулом Кононович тоже поручил надворному советнику.

Побритый и сытый Лыков вернулся на «Крейсерок». Ванька Пан мобилизовал двух каторжных и доставил туда же все имущество Алексея, включая мундиры, ордена и жестянки с паюсной икрой. Многострадальные гуси присоединились к багажу. Рядом стоял германский пароход «Атлас», а на него грузили арестантов. Это были новенькие с «Петербурга», которых после карантина направляли в Корсаковский округ. Где-то среди них находился и Федор Ратманов, он же Фридрих Гезе. Алексей тоже мог сесть на германца и доплыть с комфортом. Но он успел подружиться с лейтенантом Налимовым и его матросами и постеснялся их оставить. В итоге «Крейсерок» снялся с якоря поздней ночью, когда все члены его команды нагулялись по столице… Двое, как и опасался командир, явились во хмелю. И получили от него по банке между лопаток, беззлобно. А Лыков с Налимовым распили на мостике бутылку дорогого французского шампанского. Сыщик специально разыскал ее в лавке Ландсберга, чтобы порадовать храброго лейтенанта.

Глава 9. Начальник округа

«Крейсерок» обогнал германца на шесть часов. Он вошел в бухту Лососей поутру. Налимов хотел доставить пассажира на берег своими силами, но Алексей пожалел людей. На этот раз долго ждать не пришлось, катер прибыл быстро. Надворный советник простился с моряками – за это время он всех узнал по именам. На берегу его уже ожидали подчиненные.

Встречать начальника на пристани собралась вся корсаковская головка. Мало ли, что он временный? А вдруг?.. Ялозо руководил процессом. Помимо уже знакомых лиц явились врач военной команды Зборомирский, заведующий окружным лазаретом Сурминский и священник отец Александр (Винокуров).

Поздоровавшись с кадром, Лыков произнес речь ни о чем и поспешил на службу. Тут же выяснились атрибуты его высокого статуса. Выезд начальника округа был шикарной пароконной коляской, отделанной синей кожей. Верзила-кучер в новой чуйке глядел соколом. Два забайкальских казака, столь редкие на Сахалине, составляли личный конвой. Ялозо, с папкой неотложных бумаг на подпись, изображал из себя правителя канцелярии. Фу-ты ну-ты! До каких верхов ты добрался, Леха, посмеялся про себя Лыков, усаживаясь в коляску. Но более всего возгордился Ванька Пан. Он вытребовал помощников для доставки багажа и начал на них покрикивать… Всполошились гуси, отправляясь в последний путь. Шум, гвалт, пыль… Начальник приехал!

Казенная квартира располагалась в доме на горе, между тюрьмой и храмом. Добротное здание на пять комнат, позади целое хозяйство: конюшня, баня, прачечная, дровник, летняя кухня, флигелек для прислуги. Явилась знакомиться и сама прислуга. Первым вошел повар, упитанный мужчина в белом колпаке, и попросил заказать обед. Алексей поинтересовался:

– А что сам можешь предложить?

Дядька сделал почтительное лицо и сообщил тонким, как у скопца, голосом:

– Смею рекомендовать пулярку, форшмак и лосось грилье под майонезом. А на сладкое пирог с японской хурмой.

– Годится. Ты пока несколько дней покажи себя. А там решим…

Повар поклонился и задом вышел из комнаты. Фома Каликстович пояснил:

– Все, стервец, может, когда трезвый! Ипполит Иванович, господин Белый, самого Кононовича принимал, так его превосходительство остались очень довольны!

– За что прислан?

– Убил по пьяному делу.

– Часто запивает?

– Случается. Но старательный! Боится, шельма, место потерять. Потому как в Корсаковске еще два повара имеются. Больше суток не пьет. Или прикажете заменить?

– Нет, пусть пока остается. Посмотрим. Кто следующий?

– Следующая у нас горничная, зовут Нюня [38], – Ялозо закатил глаза и причмокнул самым пошлым образом. – Баба – рафинад! Двадцать четыре года, грудью двери вышибает! До ее молочного хозяйства руки так и тянутся!

Лыков скривился:

– Зачем мне горничная?

Титулярный советник сально ухмыльнулся:

– Как зачем? Для здоровья! Доктора рекомендуют, хи-хи…

– Вы вот что, Фома Каликстович. Нюню свою уберите с глаз моих долой.

– Что, даже смотреть не будете? Зря, ей-богу зря! Как увидите, сразу и согласитесь!

– За что прислан?

– Убил по пьяному делу.

– Часто запивает?

– Случается. Но старательный! Боится, шельма, место потерять. Потому как в Корсаковске еще два повара имеются. Больше суток не пьет. Или прикажете заменить?

– Нет, пусть пока остается. Посмотрим. Кто следующий?

– Следующая у нас горничная, зовут Нюня [38], – Ялозо закатил глаза и причмокнул самым пошлым образом. – Баба – рафинад! Двадцать четыре года, грудью двери вышибает! До ее молочного хозяйства руки так и тянутся!

Лыков скривился:

– Зачем мне горничная?

Титулярный советник сально ухмыльнулся:

– Как зачем? Для здоровья! Доктора рекомендуют, хи-хи…

– Вы вот что, Фома Каликстович. Нюню свою уберите с глаз моих долой.

– Что, даже смотреть не будете? Зря, ей-богу зря! Как увидите, сразу и согласитесь!

– Повторяю: девку убрать.

– Дозвольте взять ее пока к себе? – вкрадчиво попросил титулярный советник.

– Да пожалуйста! – великодушно разрешил Лыков. – Но почему пока?

– Ипполит Иваныч вернется – отберет. Но хоть попользоваться…

– Валяйте. Дальше кто?

– Дальше личный камердинер. Зовут Ельпидифор Ажогин. Трезвого поведения, в воровстве не замечен. Прикажете позвать?

– Я уже привез с собой человека, Ивана Збайкова. Видели его на пристани?

– Так точно-с.

– Вот он и будет моим личным камердинером.

– Ажогина прикажете обратно в тюрьму?

Лыков задумался. Лишить человека, которого ни разу прежде не видел, хорошей жизни?

– Нет. Пусть будет у Збайкова в помощниках. Казна от этого не разорится?

– Никак нет-с! Тут даже поручики держат по три прислуги…

– Быть по сему. Следующий кто?

– Два лакея, первый и второй. Бывают гости-с, одному трудновато…

– Да уж не уголь рубить, действительно трудновато! Пусть войдут.

Лыкову надо было освободить место для Буффаленка. Поэтому он отставил второго лакея за неблагообразную наружность. Всех остальных – кучера, дворника, кухонного мужика и конюхов – утвердил. Совещание закончил приглашением позавтракать. Ялозо был очень доволен. Однако, когда к столу позвали еще и Фельдмана, он попытался отговорить начальника от этого жеста.

– Воля ваша, Алексей Николаевич, но молод пока Степка для такой чести! У нас, знаете ли, принято, что сахалинские «князья» столуются друг с дружкой, а более ни с кем.

– Сахалинские «князья»?

– Так точно-с! Этим титулом называют только двух человек в округе: самого начальника округа и смотрителя тюрьмы. Все другие им не ровня-с. И господин Белый, коего вы изволите временно замещать, придерживался такого обычая.

– Я сам разберусь, с кем мне обедать.

Ялозо обиделся. Ну и черт с ним! Алексей уже решил, что будет вести себя как первое лицо. Кому не нравится, пусть терпит до осени. А подлаживаться под тот сброд, что называется сахалинской администрацией…

Позавтракали втроем. Фельдман, довольный оказанной ему честью, держался скромно. А ведь должность у него не рядовая! На Сахалине нет ни своего отделения Окружного суда, ни прокурорского надзора. Расследование преступлений и вынесение наказаний по ним поручено не судебным органам, а административным. Поэтому секретарь полицейского управления даже ведет следствие и готовит по нему проект приговора. Наказания средней тяжести выносятся на месте. Хабаровский Окружный суд рассматривает только тяжкие преступления. В этих условиях чиновник имеет много соблазнов. Легко и зазнаться, получив такую власть… Пока Фельдман Алексею нравился. Он решил приблизить молодого человека и посмотреть на него внимательнее, в деле. Ялозо же вызывал антипатию. Хотя он правая рука, первый помощник! Как нарочно, титулярный советник обрушился на доктора Пагануцци, который вчера освободил от телесного наказания какого-то кавказца.

– Опять гуманности развел! Прошу вас взять этого итальяшку на заметку! Всю каторгу нам развинтит, они и бояться перестанут!

В устах Фомы Каликстовича слово «гуманности» звучало как матерная брань.

После завтрака Лыков долго подписывал накопившиеся бумаги. Большая часть их касалась перевода каторжных из разряда в разряд. Пять человек он произвел из испытуемых в исправляющиеся без раздумий. Люди снимут кандалы – уже хорошо. Двух поселенцев смотрители требовали посадить в карцер. Исполнение этих рапортов Алексей отложил, так же как и полдюжины ходатайств о телесных наказаниях. Ялозо он объяснил:

– Хочу перенять систему Бутакова. Он у себя в Тымовском округе знает каждого человека. И решает не по бумагам, а по характеру. С завтрашнего дня я начинаю прием просителей. Наказания, налагаемые моей властью, временно приостанавливаю – пока не войду в курс дела.

Титулярный советник скис. Он вежливо поинтересовался: почему наказывать заглазно нельзя, а миловать можно? У него на виду Лыков демонстративно завизировал прошение крестьянина из ссыльных о переезде на материк. И лишь потом ответил:

– Если наши тюремные администраторы лично ходатайствуют о милости, то как им откажешь?

– Но вот тут они же просят дать мерзавцу сто розог!

– Буду разбираться.

– Но почему?

– Если вы сами этого не понимаете, то затрудняюсь объяснить. И учтите, господин титулярный советник: я зверств ненужных не люблю. В случае чего нам трудно будет служить вместе. Понятно?

Расстались они холодно. Ялозо уехал на разгрузку парохода. Когда новые корсаковцы были приняты и посчитаны, на пристани появился Лыков. Он пошел вдоль шеренги, говоря семенящему сбоку Фоме Каликстовичу:

– Нужен второй лакей. Но благообразный! У вас глаз на этих мошенников наметанный, давайте помогайте. Может, вон того, кудрявого?

Наконец Алексей увидел Буффаленка. Тот стоял в арестантском халате, с наполовину обритой головой. У сыщика сжалось сердце… Дойдя до парня, он ткнул в него пальцем:

– Как зовут?

– Фридрих Гезе, ваше высокоблагородие!

– Немец?

– Так точно!

Лыков обернулся к своему помощнику:

– Немцы – нация аккуратная. И на лицо годится. Как находите, Фома Каликстович?

Ялозо придирчиво оглядел арестанта и спросил:

– За что прислан?

– За подозрение в сбыте фальшивых банкнот, ваше благородие!

– Подозрение… Раз суд решил, значит, сбыт, а не подозрение!

Лыков задумчиво почесал нос.

– Ошибка молодости, бывает… Но не убийца, не изнасилователь, так?

Титулярный советник, поняв, к чему склоняется начальство, подобострастно поддакнул:

– Так. Думаю, Алексей Николаевич, немец подходит. А не справится – заменим. Вон их сколько!

– Ну, Фома Каликстович, полагаюсь на вашу опытность. А ты, Гезе, отходи в сторону. Будешь при мне за второго лакея. С испытательным сроком! Чуть что не так – разжалую в древотаски.

Шеренга вполголоса зашумела. Вот подфартило колбаснику! В барак прийти не успел, а уже попал на ваканцию. Так на тюремном языке назывались все теплые должности, освобождающие от тяжелых каторжных работ. Ваканция – мечта любого арестанта, особенно кандального. Поэтому вперед сразу же выскочил мужичонка с растрепанной бородой.

– Дозвольте спросить, ваше высокоблагородие, а не надо ли для вашей милости воды носить али там дрова колоть?

– Таких дармоедов без тебя хватает! – рявкнул Ялозо. – А ну встать в строй, моторыга, острожное мясо!

И ударил мужика кулаком по лицу. Лыков даже растерялся: как быть? Ему очень хотелось вернуть удар своему помощнику, но делать этого было нельзя. Сыщик молча пошел дальше. Нужно взять в прислугу еще одного человека. Только что на глазах у всех надворный советник из толпы выбрал Фридриха Гезе. Почему именно его? Могут заподозрить. Парня требовалось кем-то разбавить. Вот хоть бы этим, с добродушным взглядом и большим недочетом в зубах.

– Кто таков?

– Зот Денежкин, банщик.

– Банщик?

– Так точно, ваше высокоблагородие! В Москве в торговых банях Исправникова служил.

– И парить умеешь?

– И парить, и мозолю срезать, и косточки размять.

– А что, Фома Каликстович, есть ли у нас банщик? – обернулся Лыков к Ялозо.

– Есть один, но он сейчас в карцере. Да и то сказать, малоспособный…

– Возьмем этого?

– Как ваше высокоблагородие распорядится.

– А! Берем! Выходи из строя, борода, – ублаготворил.

Снова все зашумели, снова кто-то пробовал привлечь внимание щедрого начальства:

– А я воду искать умею! А я лошадиные заговоры знаю!

Но начальство больше никого не выбрало. Колонна пошла в тюрьму, а двое счастливцев – в дом из пяти комнат на другом конце площади.

– А я воду искать умею! А я лошадиные заговоры знаю!

Но начальство больше никого не выбрало. Колонна пошла в тюрьму, а двое счастливцев – в дом из пяти комнат на другом конце площади.

Обедал Лыков в одиночестве. Потом вызвал Фельдмана и имел с ним продолжительную беседу. Тот чем-то напомнил сыщику его варшавского помощника Егорку Иванова [39]. Но был постарше и дела вел посерьезнее. Степан Алексеевич оказался коренной сахалинец. Его отец, известный на острове человек, долго служил смотрителем в разных тюрьмах. Сын не озлился, бесправных людей унижать не любил. В округе поэтому считался белой вороной. Надворный советник сказал коллежскому регистратору:

– Давайте служить вместе. Шелькинг, Ялозо, Акула-Кулак – это все дрянь. Но их много, они сила. Мне-то что! Я приехал и уеду. И потом, я им начальник. А вы? Согласны ли вы помогать мне гуманизировать каторгу? Ссорясь при этом с ялозами… Я нуждаюсь в советчике, знающем здешние порядки и особенности. Но чтобы был приличный человек. Вот как вы.

Фельдман задумался. Затем ответил:

– Я готов! Жил раньше, извините, без вас, и ничего, не съели. Авось и после вашего отъезда не сожрут. А послужить с таким руководителем когда еще выйдет?!

На том и договорились.

Вечером Алексей вызвал своего денщика и сказал ему:

– Иван, мы с тобой тут люди новые, а мне надо входить в дела. Начальнику округа правду узнать трудно. Понимаешь меня?

– А то! В оба уха станут дуть, как у них здесь все хорошо!

– Именно. Учти, я полицейский чиновник, жалеть уголовный люд не собираюсь. Сопли им подтирать… Но и несправедливости не люблю. Помоги разобраться.

– Как? – Ванька Пан смотрел с собачьей преданностью, но ничего не понимал.

– Ты свой для каторги.

– Ну?

– Разговори людей. Тебе скажут, а мне нет.

– А о чем говорить-то?

– О здешних порядках.

– Алексей Николаич! Скажите заради Христа так, чтобы я вас понял! А я уж в лепеху расшибусь, но исполню. О чем вызнать-то?

– Что в тюрьме творится. Честен ли смотритель. Что говорят про Ялозо. Много ли в округе лихоимства, или можно терпеть. О каких улучшениях мечтает каторга – из числа законных, конечно.

– Ага. Теперь понял.

– Ты походи по чайным, да и просто по улицам. В тюрьму загляни. Знакомых там имеешь?

– А как же! С одного сплаву – все промеж себя знакомы. А в Корсаковске и товарищей даже двоих имею, еще по Москве.

– Вот с них и начни. Ты рядом с ними привилегированный, с пустыми руками в гости не приходи. Вот тебе «красненькая».

– Благодарствуйте. Товарищи обрадуются, с куревом да мандрой [40]у всех плохо…

– Иван, мы с тобой договаривались, что ты мне денщик, а не доносчик, так?

– Ну, – сразу напрягся Ванька Пан.

– Такое дело… Мне надо узнать про японцев. Они как-то переправляют людей к себе на острова.

– Каких людей? Беглых?

– Да.

Збайков выпрямился, как гвардейский унтер, и сказал сиплым от волнения голосом:

– Извините, Алексей Николаич, но об этом я вызнавать не буду!

Лыкову стало неловко. Они же договорились! Все сыщицкий зуд, будь он неладен…

– Хорошо, это ты меня извини. Иди.

Лыков потихоньку обживался в квартире. Но явилась новая трудность – Буффаленок! Теперь он с Алексеем под одной крышей, и это оказалось испытанием. Всякий раз, видя парня, сыщик начинал непроизвольно улыбаться! А уж как чесались руки похлопать по плечу, сгрести в охапку… Федор, Федор Ратманов-младший! Вот он, за стенкой, в лакейской. Но нельзя. Всюду глаза и уши. Никто не должен догадаться об их отношениях. И Алексей напускал безразличие и даже бранил слугу за медлительность. Раз они остались в комнате одни. Сыщик хотел сказать шепотом что-то теплое, ободряющее. Или хоть обнять на секунду. Федор понял это и предостерегающе покачал головой: не надо. Стоял и молча смотрел добрыми умными глазами, пока кто-то не вошел. Так теперь и будет…

Утром следующего дня Лыков ощутил и трудности собственного нового положения. Каторга просыпается рано. В семь часов утра, напившись чаю, начальник округа открыл прием. Собралось девять страждущих. Первое же ходатайство поставило Лыкова в тупик. Каторжный разряда исправляющихся просил дозволения обвенчаться с поселкой. Как быть? Он обратился за разъяснением к Фельдману. Тот объяснил, что это незаконно. Ссыльный может обвенчаться с поселкой, а каторжный – нет. Мужик принялся униженно умолять:

– Явите милость, ваше высокоблагородие! По-людски хотим с ею жить, по-божески, как полагается! Что ж в том плохого? Третий год вместях на Соколине энтом проклятом. Друг дружке надёжа и опора. Я без нее, надо полагать, давно бы уж руки на себя наложил. Свет она мне в окошке… А все не муж и жена! Способьте Христа ради, дайте соизволение!

– Не могу, – вынужден был ответить Лыков. – Устав о ссыльных не разрешает.

– Как же нам с Авдотьей? Долго ли еще терпеть? Мы ж хотим, как люди, по-божески! А ну кто из нас помрет? а мы не венчанные…

– Тебе сколько каторги осталось?

– Три года и восемь месяцев. Ой, грехи, грехи…

– Ты в войне с Турцией не участвовал? Скоро манифест выйдет по случаю десятилетия.

– Нет, не доводилось. А других каких манифестов не ожидается, ваше высокоблагородие?

– Разве через год. Я в Петербурге слышал, что наследник цесаревич отправится в кругосветное плавание. Закончится оно во Владивостоке. По такому случаю обязательно захотят каторжным участь облегчить! Скинут все срока на треть. Потерпи.

Мужик ушел ободренный. Следующий ходатай был из деревни Поповские Юрты. Он просил отселить куда-нибудь соседа.

– Чем же тебе сосед не угодил? – спросил Лыков.

– А к бабе моей лезет! Я в поле уйду, а оне там… мать иху так!

– Поддается баба?

– Поддается, ваше высокоблагородие!

– Так, может, тебе ее заменить, а не соседа?

Поселенец даже рассмеялся:

– Где ж я на Сахалине другую-то сыщу? Их така нехватка! Нет уж, дайте милость соседа сменить, а бабу я не отдам.

Лыков написал на прошении: «Переселить взамен из дальней деревни, выбрав кого постарше». Ходатай ушел очень довольный.

Следующий, каторжный общего отделения, явился с жалобой на самого письмоводителя из полицейского управления, храбрый человек! Сработал ему стол и шкап. Договаривались на записку, а тот давать ее не хочет!

Опять пришлось спрашивать Фельдмана. Оказалось, что записка имеет установленную форму: «Продать подателю сего бутылку водки». И подпись. Водку на острове можно купить только свободному человеку и только в лавке колониального фонда. А пить хочется всем. Собственно бутылка стоит рубль двадцать пять копеек, но еще нужна записка. Поэтому цидульки стали своего рода сахалинскими ценными бумагами. Они обращаются в среде каторжных и поселенцев и имеют свои котировки. В Корсаковске цена «водочного векселя» доходит до трех рублей, а в Александровске, где чиновников больше, – всего полтинник.

Уяснив, в чем дело, Алексей немедленно вызвал письмоводителя. Пришел поляк с бегающими глазами и странной фамилией Мордухай-Плавский. Он все отрицал и вел себя по отношению к каторжному высокомерно. В надворном советнике пробудился сыщик. Он поместил поляка под надзор, а сам велел привести его денщика. Тот явился и все подтвердил. Да, стол и шкап заказывали вот этому человеку. Да, договаривались при этом об записке. Не деньги же ему платить! Лыков рассердился. Пороть горячку было нельзя. Грамотные люди в городе наперечет. Но так врать в лицо начальнику округа… Фельдман и тут выручил. Мордухай-Плавский действительно служит в полицейском управлении. Подшивает бумажки… Ленив и неаккуратен. Берет взятки. Держится потому лишь, что не запивает, как русские. Ну и образование какое-никакое: варшавская гимназия. Сюда попал за мошенничество, отбыл наказание и поступил служить по вольному найму. Заменить стервеца? Запросто. Давно ищет места вышедший в крестьяне из ссыльных Пахом Ведров. В прошлом волостной писарь, хорошо грамотный. Отбыл каторгу за кражу с поранением. Хлебнул лиха и теперь честный человек.

Так они и порешили. Лыков вызвал Мордухая и велел ему идти на все четыре стороны. За обман начальства и лихоимство. Поляк сначала не поверил своим ушам. Уволить за то, что не дал каторжной роже бутылку водки? Экий пустяк, здесь такое и за происшествие не считается! Но окружной начальник его слушать не стал и выгнал вон. Приказав немедля очистить казенную комнату для сменщика. А пострадавшему столяру Лыков лично накатал записку сразу на две бутылки: одну за стол и вторую за шкап.

Надворный советник провозился с челобитчиками до завтрака. Он узнал много нового о сахалинских порядках, чего не видно из высоких канцелярий. Голова с непривычки шла кругом. Перекусив в обществе секретаря, он недолго передохнул. На сегодня еще оставалось два важных дела. Лыков собирался осмотреть тюрьму. Если барон Витька прав и отсюда тоже кого-то нацелили в Японию, то кого? Ясно, что высший сорт. Видных «иванов», а не базарных воров-халамидников. Кроме того, пора было встретиться с японским консулом. Начать сыщик решил с тюрьмы. Ванька Пан с запиской полетел к смотрителю. Обождав полчаса, Алексей вышел на плац. Словно бы там появился государь! Все поснимали шапки, дети прыснули в подворотни. Спешенные казаки встали по бокам, Фельдман пристроился сзади, а подоспевший Ялозо – спереди. Таким синклитом и отправились в тюрьму.

Надворный советник провозился с челобитчиками до завтрака. Он узнал много нового о сахалинских порядках, чего не видно из высоких канцелярий. Голова с непривычки шла кругом. Перекусив в обществе секретаря, он недолго передохнул. На сегодня еще оставалось два важных дела. Лыков собирался осмотреть тюрьму. Если барон Витька прав и отсюда тоже кого-то нацелили в Японию, то кого? Ясно, что высший сорт. Видных «иванов», а не базарных воров-халамидников. Кроме того, пора было встретиться с японским консулом. Начать сыщик решил с тюрьмы. Ванька Пан с запиской полетел к смотрителю. Обождав полчаса, Алексей вышел на плац. Словно бы там появился государь! Все поснимали шапки, дети прыснули в подворотни. Спешенные казаки встали по бокам, Фельдман пристроился сзади, а подоспевший Ялозо – спереди. Таким синклитом и отправились в тюрьму.

Корсаковская тюрьма стоит на срезанной вершине горы. Большой двор со всех сторон обрамлен служебными постройками. Поражал наружный вид узилища. Справа его фланкировала круглая башня, украшенная наверху кокетливыми зубцами. Ее будто перенесли из средневекового замка, только сработали из лиственницы… На плацу приткнулась небольшая часовня. А с покатого к морю двора открывался удивительный вид на залив Анива, на два его мыса, на горизонт вдали. Каково арестантам, особенно кандальным, ежедневно смотреть на это? Поверх тюремного забора… Злая издевка строителей должна была очень угнетать бесправных людей.

Другим отличием здешней тюрьмы оказался ее строгий режим. Такого понятия, как вольная команда, тут не было. Все каторжные, даже исправляющиеся, обязаны были ночевать под караулом. Случаи проживания на квартирах носили исключительный характер и распространялись лишь на прислугу начальства. Возможно, поэтому вид у корсаковцев был какой-то пришибленный. Шапки сдергивали с головы не за двадцать шагов, а чуть не за пятьдесят. Народ жался к заборам и норовил не попадаться на глаза.

Смотритель Шелькинг уже поджидал начальство в воротах тюрьмы. Его свиту составляли красномордый Акула-Кулак и щуплый Пагануцци. Последний был с докторским саквояжем, будто собрался на обход.

Первое, что неприятно удивило Лыкова внутри, – это антисанитария. В бараках стояло зловоние от отхожего места. Во всех тюрьмах дурной воздух, но здесь было особенно удушливо.

Еще надворный советник обратил внимание на то, что в отделении очень уж людно. Рабочий день, а казарма полна!

– Почему арестанты не на работах? – спросил Лыков у смотрителя. Тот сразу же перевел стрелку на доктора.

– Это пусть Пагануцци объясняет! Он у нас добренький, вот и развел дармоедов…

– Владимир Сальваторович, это правда? Все наличные здесь люди больны? И не могут работать?

Пагануцци захлопал красивыми длинными ресницами:

– Да, господин начальник округа. Питание однообразное, уроки большие… Но если считаете необходимым ужесточить меры, то с моей стороны не будет препятствий!

Лыков даже остановился.

– Вы предлагаете мне самому ставить диагнозы?

– Нет, но… когда требуется подтянуть… сочту своим долгом, так сказать… содействовать, так сказать…

Поймав неприязненный взгляд надворного советника, доктор окончательно запутался в словах и замолчал.

– Я считаю вашим долгом, доктор, надлежащее исполнение своих обязанностей. Своих! А не моих.

Эскулап решил было приободриться, но не успел. Лыков спросил:

– А почему тут так грязно?

– Так ведь тюрьма! – искренне поразился Пагануцци. – Не санатория! Чтобы было чисто, надо казарму сделать из мрамора, а нары – из цинка. И ежедневно мыть полы и стены раствором сулемы. Только так возможно истребить грязь и нечистоты.

– А почему у Ливина в Рыковской тюрьме много чище? А там тоже нет ни мрамора, ни цинка! Ну? Этот вопрос и к вам относится, Виктор Васильевич!

Лицо «майора» быстро налилось кровью.

– Не могу ответить, господин начальник округа. Однако смею заметить, что ранее я никогда не получал подобных упреков!

– Теперь получили, – жестко осадил смотрителя Алексей. – Вы мне на то, что было ранее, не ссылайтесь. Я пикирован тем, что увидел. Приказываю вам с доктором Пагануцци на следующей неделе отправиться в Рыковское. За опытом по наведению чистоты.

– Слушаюсь! – хором ответили оба чиновника.

– Та тюрьма севернее, значит, холоднее. А отхожие места вынесены на улицу. И сделаны по системе Эрисмана, с искусственно создаваемой вытяжкой. Полы чистые. Посыпаны хвоей. Вам что помешало ввести у себя то же самое? Дышать в казарме нельзя! Люди травятся аммиаком и угольной кислотой. Срочно взять меры к исправлению!

Смотритель и доктор вытянулись еще подобострастнее.

– Ладно, – смилостивился Лыков. – Пойдемте теперь в кандальное.

Кандальный корпус, как и полагалось, охранялся вооруженным караулом. Зайдя внутрь, сыщик поразился: и здесь аншлаг!

– Эти тоже поголовно не работают? – обратился он к «майору».

– Мм…

– Вот это каторга! Лежи на печи да ешь калачи. В картишки еще можно перекинуться. Виктор Васильевич, чем объясните такой непорядок?

– Алексей Николаевич, подходящей работы для них нет. Лес поблизости весь сведен. А далеко кандальных гонять не могу.

– Это отчего же?

– Начальник воинской команды отказывает в карауле.

Тут Лыков вспомнил рассказ Бисиркина о том, что каторжники разряда испытуемых часто не работают, а за них вкалывают исправляющиеся. Поскольку их легче охранять… Значит, и у него в Корсаковске такая же картина? Несправедливо ведь!

– И как вы собираетесь исправлять положение?

Шелькинг молча пожал плечами, всем видом показывая: ты начальник, ты и исправляй!

– Фома Каликстович, – обратился Лыков к помощнику. – Подготовьте с Виктором Васильевичем свои соображения, и устроим совещание. Срок – три дня.

– Слушаюсь, – отозвался Ялозо и бросил на смотрителя многозначительный взгляд.

Между тем кандальные арестанты выстроились посреди казармы в шеренгу и ожидали начальство. Лыков пошел, вглядываясь в их лица. Да, совсем другой материал, чем, к примеру, утренние просители. Рожи такие, что родимчик хватит… Вот ему попался детина огромного роста и богатырского сложения, с шишкастой головой и низким лбом. Характерной чертой детины были глаза навыкате, делающие его наружность еще более устрашающей. Раскормленный вид гиганта сильно контрастировал с худобой и болезненностью обычного каторжанина.

– Уж не Глазенап ли это? – догадался надворный советник.

– Он и есть, – пробормотал Шелькинг. Рослый, осанистый, он смотрел на великана снизу вверх. Лыкову так вообще пришлось задирать голову – того и гляди фуражка свалится…

Елистрат Мурзин по кличке Глазенап славился на весь Киев огромной, прямо-таки медвежьей силой. А еще жестокостью. Жертвам он обычно ломал шейные позвонки. Кличку получил за выпученные глаза. Арестовывали убийцу четверо городовых и едва справились… А сейчас он обнаружился в округе у Лыкова. Вот первый кандидат на побег! Почему до сих пор не смылся? Такому порвать цепи или удавить часового – пара пустяков.

– А чего он у вас в шапке стоит? Боится голову застудить?

– Позвольте доложить, Алексей Николаевич… – начал говорить Шелькинг и запнулся.

– Ну, докладывайте.

– Их трое таких. Постановили, значит, картузы перед начальством не снимать.

Только теперь Лыков заметил, что двое ближайших каторжников тоже стоят в шапках. Причем не в арестантских бескозырках, а именно в добротных картузах. С лаковыми козырьками, околышами из черного бархата… А еще в вытяжных сапогах [41]и с красными поясами, по уголовной моде. Один из них был просто «иван», с наглым взглядом и заурядной поганой физиономией. Смотритель доложил, что это Василий Шельменкин по прозвищу Вася Башкобой, забироха [42]из Питера. Фигура другого привлекала внимание. Худощавый, хорошо сложенный мужчина лет сорока, росту выше среднего, он тоже стоял подбоченясь. Но это была осанка вождя, человека, привыкшего повелевать. Причем естественная, неподдельная. Узкое лицо, хищное, как у стервятника. Властные, с холодным отливом, глаза. На редкость неприятная личность! Чувство исходящей от каторжного опасности буквально разливалось вокруг. Кто таков? В жизни Алексей единственный раз встретил подобного человека. Это был «король» Санкт-Петербурга Лобов, которому подчинялись все. Если бы не погиб, а угодил на каторгу, то, наверное, держался бы там столь же внушительно…

– Этого как зовут? – кивнул на арестанта сыщик.

– Неужто не узнали? – удивился смотритель. – Знаменитость! Артамон Козначеев по кличке Царь. Самый страшный на Сахалине человек.

Лыков сразу вспомнил. Да и как забыть такого негодяя? Главарь шайки гайменников [43]наделал много шуму два года назад. Заурядный мещанин города Камышлов Пермской губернии. После службы в гвардейской пехоте остался в Петербурге. Вдруг в бывшем ефрейторе проснулись задатки преступного вожака. Он собрал шайку отчаянных и сразу начал щедро лить кровь… Гайменники наведывались в Москву и на Нижегородскую ярмарку. Люди Царя не оставляли свидетелей. Только случайно выживший купец, которого убийцы приняли за мертвого, смог дать их приметы. Сыскная полиция петербургского градоначальства отличилась. Лыков тоже искал Козначеева, но повезло столичным сыскарям. Шайка квартировала на Горячем поле, где облавы невозможны. Царя выманили на встречу с барыгой и там взяли. Его подчиненных, оставшихся без атамана, быстро переловили.

На следствии выяснилось, что дисциплина у гайменников была военная. Когда один из них замедлил по приказу Козначеева сходить за табаком, главарь убил его. За табак! Взял топор и при всех тут же разрубил голову… После этого желания атамана исполнялись бегом.

И вот Царь здесь, в Корсаковской кандальной тюрьме. Стоит перед Лыковым и щерится.

– Почему его не посадили в Воеводскую? Там бы ему самое место.

– Прислали по разнарядке, – лаконично ответил «майор» и отступил от опасного каторжника на шаг.

Вот подфартило, расстроился Алексей. Самый хороший округ! И в нем – такие головорезы. Ясно, что они не только каторгу, но и администрацию запугали. Шапок не снимают, на работу не ходят. А когда захотят – сбегут. И все вздохнут с облегчением. Шурка Аспид – младенец супротив Царя. Если уж японцев отсюда кто и нанял, то именно Козначеев.

Так. Но что делать? Каторга смотрит и скоро начнет посмеиваться над новым начальником. «Иваны» будут герои… Показать власть, вызвать конвой и законопатить их в карцер? Пагануцци отыщет у негодяев болезни и выпишет бумажку о невозможности наказания. Нет, спешить с репрессиями нельзя. Но вот высмеять стоит. Каторга очень чувствительна к таким вещам. А самое страшное для того, кто лезет в верховоды, – это оказаться смешным.

Пауза затянулась. Царь со своими подручными уже откровенно склабились. Лыков ухмыльнулся им в ответ.

– Ладно. Гуляйте пока в шапках, а там разберемся.

И, словно шутя, хлопнул Глазенапа по плечу. Но шлепок-то был лыковский… От его силы гигант не устоял и повалился набок. И всей своей огромной тушей рухнул на главаря. Тот, пытаясь удержаться, схватился за Васю Башкобоя. В итоге все трое оказались на земле. Вышла удивительно нелепая куча-мала. Трое жутких «иванов» барахтались на грязном полу и не могли подняться. А полторы сотни кандальников наблюдали это и ржали в голос… Наконец Козначеев вскочил, красный от злости, но надворный советник уже ушел вперед. По пути он не поленился нагнуться, подобрал с пола картуз Царя и бросил в ближайшую парашу.

Каторга продолжала смеяться. Поднялись на ноги и другие два «ивана», обескураженные и смущенные.

– Тихо, ребята! – скомандовал Лыков. – Не то клоуны обидятся и представления нам не покажут.

Люди захохотали с новой силой.

– А я взаправду обиделся! – крикнул сыщику в спину Царь. Крикнул с угрозой. Но голос его потонул в общем шуме, и Алексей не стал реагировать. Свой маленький поединок он выиграл, и это его устраивало.

Обход продолжился. Новый начальник шел не спеша, в лица смотрел внимательно. Было ясно, что человек это бывалый и никого не боится. Внезапно он остановился перед каторжным, снял фуражку, протянул руку и сказал:

– Здравствуй, Калина Аггеевич!

– Здравствуй, Алексей Николаевич!

– Приходи ко мне часиков в семь, чаю попьем да покалякаем.

Из-за плеча Лыкова высунулся «майор» Шелькинг:

– Этот очень опасный!

– Вы даже не знаете, насколько, – ответил сыщик. – Господин Голунов, ежели захочет, весь караул вам вырежет, никто и глазом моргнуть не успеет. Это ведь он научил меня снимать турецких часовых. Золотые руки!

– Но…

– Расковать. Перевести в разряд исправляющихся. В семь чтобы был у меня. С вещами!

– Слушаюсь!

Примечания

32 То есть из капа.

33 Урман – тайга (жарг.).

34 Повторительная винтовка – многозарядная, магазинная.

35 Тро – название местности между Ныйским и Набильским заливами, где сейчас находятся герои.

36 На складку – на убийство (жарг.).

37 Кантовать – гулять, пьянствовать.

38 Нюня – уменьшительное от имени Анна.

39 См. книгу «Варшавские тайны».

40 Мандра – еда (жарг.).

41 Вытяжные сапоги – сапоги, сшитые из цельного куска кожи, без разделения на головки и голенища, дорогие и модные.

42 Башкобой – профессия на бойне, человек, непосредственно убивающий быка ударом кинжала; забироха – налетчик (жарг.).

43 Гайменник – убийца (жарг.).