Очки Галя разбила в среду, в половину восьмого утра, на собственной кухне. Просто смахнула локтем с края стола - они слетели, стукнулись об пол: левое стекло выпало, а правое треснуло ровно пополам.
Галя постояла над ними, потом сказала:
- Ну вот, - и пошла варить кофе. Что ещё тут скажешь. Обидно.
До оптики на Железнодорожной она добралась к десяти. Почти наощупь. Маршрутка ехала долго, за окном плыл размытый город - дома без углов, машины без номеров, люди без лиц. Галя знала этот мир наизусть: минус восемь с детства, с третьего класса, со дня, когда учительница спросила, почему она не списывает с доски, а Галя честно ответила, что не видит там ничего, кроме зелёного пятна. С тех пор очки не снимались.
В оптике было пять человек, точнее пять подвижных размытых пятен. Полоса пластиковых стульев вдоль стены, столик с журналами, запах пластика и чего-то медицинского.
Всё плыло. С краю, бесформенной светлой кляксой с тёмными полосками вместо волос, сидела женщина. Рядом с ней активно чавкала девочка лет шести, с рыжим облаком волос и вытянутыми толи хвостиками, толи косичками, болтала ногами. Увидев Галю, малышка замерла и перестала жевать, смотрела прямо, изучающе.
- Маша, - одёрнула её мама и потянула за руку.
Девочка не отвернулась сразу. Ещё секунду смотрела на Галю, потом встала и ушла вместе с матерью. Галя проводила их взглядом. Пожала плечами - любопытный ребёнок.
У витрины стояли два силуэта, склонившихся над витриной, и разговаривали. Галя слышала бубнёж, слова размывались так же, как лица. Потом один из них что-то сказал, другая засмеялась… Оба замолчали одновременно. И в этой тишине Галя уверилась, что оба смотрят в её сторону. Хотя она не могла разобрать, куда они смотрят, просто так подумала. Потому что тишина наступила уж слишком резко.
Она сжала ткань длинной юбки - отчего-то стало неуютно от всеобщего внимания.
И только один человек был чётче остальных - оптик за стойкой. Немолодой, в белом халате, с усталым, но внимательным лицом. Он что-то писал, не поднимая головы. Галя смотрела на него и думала, что, наверное, дело в освещении - лампа над стойкой светила прямо на него, вот он и кажется чётче.
Он оторвался от стола и уставился на Галю. Неуютность усилилась: носок туфли застучал по полу. Оптик что-то прожамкал и одновременно поманил рукой.
В воцарившейся тишине Галя огляделась: все пятна замерли и как будто продолжали глазеть в её сторону. Она поправила юбку, неуверенно встала, подошла и достала сломанные очки из сумки. Оптик вздохнул. Проницательное лицо выражало крайнюю озабоченность, почти жалость: брови приподнялись, сморщив лоб, уголки губ дёрнулись в мягкой улыбке, а серые глаза смотрели с узнаванием.
- Стекло разбилось, - зарумянилась она. – Снова.
Оптик смотрел на неё секунды три. Молча. Так будто не знал с чего начать, будто не хотел обидеть… Потом встал, повернулся к полке за спиной и снял с неё футляр. Положил перед ней на стойку. Открыл.
Внутри лежали новые очки. Пальцы узнали оправу раньше глаз, привычный вес, привычная дужка – точно такая же.
Надела. Оглянулась. Мир встал на место.
Вокруг витрины с очками разных фасонов, рекламные постеры. Пластиковые стулья. Парочка, занимающаяся примеркой перед зеркалом. Галя ухмыльнулась сама себе: никто не смеялся над ней, даже не пытался.
Обернулась к стойке. За ней – молчаливый оптик - немолодой мужчина с одутловатыми щеками, мешками под глазами, залысиной и озабоченностью во взгляде. Её заботливый муж Коля. Смотрел на неё и улыбался.
