Весенняя хандра и робкое пробуждение природы сплетались в причудливый узор: то слёзы на щеках, то улыбка при виде первых проталин. В воздухе витала едва уловимая сладость талого снега, смешанная с горьковатой нотой прошлогодней листвы, будто сама земля вздыхала, просыпаясь от долгого сна. Серые тучи то нависали низко, давя тяжестью непогоды, то вдруг расступались, пропуская робкий солнечный луч — он скользил по мокрым веткам, зажигая на них крошечные блики, словно забытые зимой звёзды. Воробьи, сбившись в шумную стайку, суетились у лужицы, в которой уже отражалось не хмурое небо, а намёк на голубизну — тонкий, трепетный, как первая искренняя надежда. А вечером, когда город окутывался сиреневыми сумерками, казалось, что сама тишина наполнялась шёпотом грядущих перемен: где‑то далеко звенела капель, где‑то лопалась кора на деревьях, и сердце невольно откликалось на этот неслышный зов — всё ближе, всё настойчивее, всё живее.