«Сладкая жизнь» Федерико Феллини — скорее, неудача, чем успех. Из фильма можно вырезать час хронометража и финальным кадром (который — гениален) покончить с этой незамысловатой историей (которой, в сущности, нет) в любом месте.
Пушкин, Грибоедов, Лермонтов, Тургенев, помимо красивых зарисовок богемной жизни, рассказывали нам истории, в центр которых они ставили героев с глубокой внутренней драмой: Онегин, Чацкий, Печорин, Рудин. Всё эти герои очень интересны. Феллини воспроизводит канон антибуржуазного, антибогемного европейского ли, русского ли, не имеет значение, романа, но не привносит в него ничего, по существу, нового.
Феллини, Антониони, Феррери, Пазолини, — все эти первые величины мирового кинематографа, если грубо обобщить их творчество, занимаются бесконечным самообличением развратившегося европейского общества и своих братьев по сладкой жизни, выражая тем самым иллюзию протеста и нонконформизм, который в исторической перспективе становится самым настоящим конформизмом и превращается в какое-то взаимное коллективное надрачивание.
В чём драма Мастроянни? Одной пресыщенностью здесь не отделаешься. Мне показал тот же самый сюжет в десятках картин Антониони, мне показал во многих своих картинах похожий сюжет Феррери, подобное я видел у современного режиссёра Соррентино, с таким же конформизмом, хитро замаскированным под едкое обличение, выступал и Годар. И вот, 1960 год и Феллини со своей «Сладкой жизнью». Отлично. Только потому, что первый, «занесём в список»?
Мастроянни здесь сер и неинтересен. Драма эта нисколько нас не держит и, поскольку герой — неинтересен, кино разваливается и превращается в сборник небезынтересных коротких метров, связанных общей темой. В это фильме отсутствует центр или целое, вокруг которого бы собралась эта картина. В центре «Сладкой жизни» по традиции дурная пустота, коррелирующая уже с известной «дурной бесконечностью», но одной пустоты оказывается мало.
Однако неудача по композиционной, сценарной и сюжетной частям не отменяет высокого профессионализма этой работы. Живость некоторых сцен «Сладкой жизни» дарит настоящую радость. Христос на вертолёте, котёнок на голове пышечки с постера, молодой Челентано, танцующий рок-н-ролл, певица Нико на спиритическом сеансе, свидетели девы Марии, развлекающие итальянских буржуа, «грядущий моллюск» (огромный скат), сошедший будто из стихотворения Бродского (по крайней мере таким я его себе и представлял) и, конечно, финальный кадр, который лично я прочитал, как антилолиту. То есть, мы все извратились и пресытились, но трахать маленьких девочек мы пока не будем, — как бы говорит Феллини и заканчивает свой magnum opus.
У писателя Владимир Сорокина есть сборник рассказов 2007 года «Сахарный кремль». Суть его в том, что Сорокин возвращается к архетипичному для России сюжету опричнины и допетровской Руси. Вот европейские режиссёры тоже от фильма к фильму прокручивает нам одну и ту же телегу о развращённости своей аристократии. Но весь этот нехитрый дискурс уже давно нуждается в порядочной деконструкции. То, что проделал Сорокин с развенчиванием нашей зацикленности на имперской парадигме и посконности со всеми вытекающими, нужно было проделать ещё вчера с вялым европейским кино, принятым сегодня за эталон.
Я ожидаю настоящий нонконформитский вызов как обществу, так и мировому кинематографу с переосмыслением всего инструментария 60-х и последующей деконструкцией конформистского дискурса, тщательного прикрывающегося своей антибуржуазной направленностью, в постмодернистских традициях Сорокина; и, если когда-нибудь выйдет подобный фильм, его следовало бы назвать «Сахарной жизнью», отталкиваясь от своего былого идола.