«Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия» (Марка 1:1).
Когда Марк писал эти строки, его читатели в Риме вовсе не думали о толстой книге в кожаном переплете. Для них слово euaggelion имело четкий привкус государственной пропаганды. В античном мире «евангелиями» называли официальные указы императора. Родился наследник престола? Это euaggelion. Цезарь одержал победу над варварами? Снова euaggelion.
Археологи нашли в городе Приена (современная Турция) надпись, датированную 9 годом до н. э. Там буквально написано: «День рождения бога [императора Августа] стал для мира началом благих вестей (euaggelion), связанных с ним».
Первое предложение Евангелия от Марка — это не просто заголовок, а контрпропаганда в чистом виде. Марк использует два титула: «Христос» (Мессия) и «Сын Божий». В Риме каждый ребенок знал, что «сыном божьим» (Divi Filius) официально называли императора Августа, а позже и его преемников. Получается, Марк с первых же слов выбивает почву из-под ног имперского культа.
Автор не случайно строит текст именно так. Он обращается к римлянам на их языке власти. В то время как имперские «евангелия» провозглашали мир через насилие и подавление бунтов, Марк описывает «Евангелие» через служение и жертву. Римский мир (Pax Romana) держался на легионах. Мир Христа строился на любви к врагам.
Христиане просто взяли оболочку имперского языка и наполнили её принципиально иным содержанием. Там, где Рим требовал подчинения страхом, Евангелие предлагало свободу через веру. Этот лингвистический «крах» имперской терминологии стал одной из причин, почему новая вера распространялась так быстро. Она не была чужой, она была знакомой, но при этом шокирующе другой. В итоге слово, которое должно было прославлять временных правителей, навсегда осталось за Тем, Кто выше любых земных тронов.