Эту историю я никак не могу вставить в повествование о ведьмёныше. Поэтому прочтите просто так.
День выдался тяжелый. С утра — аврал на работе, начальница, как назло, устроила разнос, отчеты горели синим пламенем. Мы с мужем, оба на иголках, созвонились в обед: «Ты забираешь?» — «Не могу, у меня совещание». — «А у меня? Ладно, может, успеем до семи…».
Не успели.
В садик мы влетели без пяти восемь. Стыдно было до слез. Воспитатели уже давно разошлись по домам, в холле горел только один тусклый светильник, а из раздевалки доносился запах хлорки — нянечка только что полы помыла.
Сын сидел посреди ковра в игровой. Один-одинешенек. Вокруг него, как крепостные стены, были выстроены башни из разноцветных кубиков. Я ожидала увидеть капризы, опухшее от слез лицо, готовилась к истерике «вы меня забыли!». Но Лешка… он улыбался. Не натянуто, не обиженно, а искренне, будто мы пришли на пять минут раньше, а не забрали его самым последним в городе.
Муж вздохнул с облегчением, начал собирать его куртку. А я не удержалась, присела на корточки:
— Леш, ну как ты тут? Ты не расстроился, что один остался?
— Нет, — он пожал плечами так по-взрослому, что мне стало не по себе. — Мы играли.
— С воспитательницей? — переспросил муж. — Марина Викторовна же вас в шесть сдала, мы звонили.
— Нет, — сын мотнул головой и показал на кубики. — С ребятами.
Мы переглянулись. Я полезла в шкафчик за сменкой, пытаясь унять странную дрожь в руках.
— Так, — голос мужа вдруг стал жестким, металлическим. — Леша, всех ребят давно родители забрали. Ты тут был один. Кто с тобой играл?
Сын на секунду замер, потом поднял на нас свои ясные глаза и улыбнулся еще шире. Говорил он спокойно, будто объяснял прописную истину:
— Да нет же, пап. Я же говорю — с теми ребятами. С другими. Которые в этом садике всегда живут.
Я замерла с ботинком в руке.
— Как — живут? — выдавила я. — Где они?
— Ну, тут, — он обвел рукой комнату, потолок, стены. — Они здесь раньше играли. Они хорошие. Мальчик один все время шутил, я забыл, как его зовут. А девочка, Светочка научила меня башню делать, чтобы не падала.
Тут я уже не выдержала. Подхватила сына на руки — он тяжелый, но я даже не почувствовала веса. Мы выскочили в коридор. Муж молча тащил рюкзак и куртку, даже не стал его одевать, просто накинул сверху.
Уже в машине, когда я завела двигатель и включила блокировку дверей (дурацкая привычка), Лешка вдруг сказал мне в затылок:
— Мам, а они сказали, что мы правильно сделали, что пришли сегодня. А то им было бы ужасно скучно.
Я нажала на газ.
Наше здание садика — сталинка, довоенная постройка. Говорят, раньше там было то ли контора, то ли детский дом, но в войну туда попала бомба. Я, если честно, никогда не интересовалась историей. Молоденькие воспитательницы, которые сейчас там работают, вечно в телефонах сидят, им до этих баек дела нет.
Но знаете, есть места, которые помнят больше нас. Старый кирпич, скрипучий пол, огромные батареи под высокими окнами… Дети всегда тоньше чувствуют эту грань.
Мы больше никогда не задерживались. Ни на минуту. Я перестроила график, поменяла смены, разругалась с начальницей, но ровно в 17:30 я всегда была на пороге группы. Сын больше никогда не заговаривал о «ребятах, которые живут в садике». А я не переспрашивала. Боюсь.
Недавно встретила бывшую нянечку из соседней группы, тетю Зину. Она там с самого основания работает, еще с советских времен. Разговорились. Я не выдержала, спросила про ту историю. Она посмотрела на меня так внимательно, перекрестилась мелко и сказала: «Умные родители — детей до темноты забирают. А те, кто забывает, тем детки потом снятся. Безымянные».
Она не уточнила, кто именно снится. Я не стала уточнять, о ком говорил мой сын, когда назвал их «другими».