Экономика двух скоростей
Структурный разрыв, давно наблюдаемый в российской экономике, стал еще более явным. В январе-феврале добыча полезных ископаемых формально выросла на 0,7% год к году, но при сравнении с февралем 2024 года снизилась на 4,7%. Текущий уровень добычи соответствует показателям середины 2018 года. За восемь лет прогресса нет.
Обрабатывающие производства сократились на 2,9% за два месяца, причем падение ускоряется: февраль к февралю — минус 2,8%, и база предыдущего года была невысокой. Динамика обработки прошла характерный цикл: активный рост с осени 2022-го по осень 2024 года (среднегодовые темпы 8–10%), затем замедление до околонулевых значений в 2025 году и переход к снижению с начала 2026‑го.
Анализ структуры обрабатывающей промышленности показывает, что в феврале 2026 года из 25 крупных отраслей снижение зафиксировано в 17, совокупный вес которых в выручке составляет 71,8%. Их негативный вклад в общую динамику обработки оценивается в 4,54 процентных пункта. Рост отмечен в семи отраслях (28,2% выручки), их позитивный вклад — 1,64 п.п.
Наибольшее давление на индекс промышленного производства оказывали:
- Металлургия — снижение на 15,1% г/г (минимальный уровень за десять лет).
- Производство прочей неметаллической минеральной продукции (стройматериалы) — минус 12,3%.
- Электрооборудование — минус 13,8%.
- Автомобилестроение — минус 8,5% (к февралю 2022 года — минус 42%).
- Нефтепереработка — минус 1,8%.
- Химическая промышленность — минус 2,2%.
- Машиностроение (общее) — минус 4,5%.
Рост обеспечили преимущественно отрасли, ориентированные на выполнение приоритетных государственных заказов:
- Производство прочих транспортных средств и оборудования — плюс 16,3% г/г.
- Лекарственные средства и материалы — плюс 13,4%.
- Компьютеры, электронные и оптические изделия — плюс 5,3%.
- Готовые металлические изделия — плюс 1,5% г/г, за четыре года рост в 2,5 раза.
В «Квартальном прогнозе ВВП» ИНП РАН (выпуск № 69) отмечается: «Фактически рост промышленного производства, составивший в 2025 г. 1,3%, концентрировался лишь в четырех видах деятельности:
- фармацевтике;
- производстве готовых металлических изделий;
- производстве компьютеров, электронных и оптических изделий;
- производстве прочих транспортных средств и оборудования».
Инвестиционный спрос и структурный дисбаланс
Одна из ключевых причин спада в гражданской промышленности — сворачивание инвестиционной активности. Согласно анализу ИНП РАН, «в еще большей степени «охлаждение» экономики охватило инвестиционную деятельность. Уже в III квартале 2025 г. инвестиции в основной капитал сократились на 3,1% по сравнению с аналогичным периодом 2024 г. По нашим оценкам, в IV квартале эта тенденция сохранилась».
Импорт инвестиционной продукции (категория «Машины, оборудование, транспортные средства») в стоимостном выражении в 2025 году снизился на 7,7% год к году, причем темпы сокращения ускорялись.
При этом в структуре инвестиций сохраняется перекос: валовое накопление основного капитала в 2025 году выросло на 1,7%, но это обусловлено прежде всего закупками по приоритетным направлениям. «Таким образом, и инвестиции демонстрируют признаки дальнейшей фрагментации российской экономики» (ИНП РАН).
Фото: Екатерина Матюшина / Коммерсантъ
Бюджетные риски «структурной трансформации»
Недополучение нефтегазовых доходов в январе-феврале удалось частично компенсировать номинальным ростом ненефтегазовых поступлений (+4,1% г/г). Однако поступившие за два месяца чуть более 3,9 трлн руб. составляют лишь 12,6% от годового прогноза, что свидетельствует об отставании от графика. Риски недополучения НДС из-за замедления экономического роста оцениваются в 0,5 трлн руб., налога на прибыль — в 100–120 млрд руб.
- При негативном сценарии совокупные доходы федерального бюджета в 2026 году могут оказаться ниже номинального уровня 2025 года. Однако такое сокращение едва ли можно считать критичным: падение год к году не превысит 10%, что говорит об относительно низкой уязвимости доходной части бюджета к шокам.
- Серьезную озабоченность вызывает опережающий рост расходов. За два месяца израсходовано 8,2 трлн руб. — 18,2% от годового плана, что на 5,8% выше аналогичного периода предыдущего года. Учитывая практику последних лет, объем расходов может быть скорректирован в сторону увеличения — по оценкам, на сумму около 1 трлн руб. При имеющихся рисках недополучения доходов это способно удвоить плановый дефицит.
Финансирование дефицита федерального бюджета в январе-феврале 2026 года складывалось из нескольких источников. Продажи валюты и золота из ликвидной части ФНБ в рамках бюджетного правила принесли 420 млрд руб., размещение государственных облигаций на внутреннем рынке — 971 млрд руб., а прирост государственного внешнего долга за январь добавил около 350 млрд руб. в рублевом эквиваленте. В сумме эти поступления составляют примерно 1,74 трлн руб.
- Дефицит бюджета за два месяца, по данным Минфина, оценивается в 3,5 трлн руб. Таким образом, перечисленные источники покрывают лишь половину дефицита. Оставшуюся часть, по‑видимому, обеспечили остатки средств на счетах бюджета, перенесенные с прошлого года, возвраты ранее выданных бюджетных кредитов, а также краткосрочные операции Федерального казначейства с остатками на едином счете. Эти механизмы — обычная практика управления ликвидностью, а не скрытые нарушения. Однако их активное использование делает структуру финансирования дефицита менее прозрачной для внешнего анализа и требует осторожности при интерпретации оперативных данных.
За этими техническими деталями скрывается более глубокая проблема. Дефицит, который Минфину приходится закрывать с помощью остатков, заимствований и средств ФНБ, — не случайность и не временная трудность. Это — следствие структурного разрыва, который уже несколько лет формируется в российской промышленности.
Бюджетные ресурсы вновь и вновь направляются в узкую группу приоритетных отраслей, которые демонстрируют рост, но не могут заменить собой всю промышленность.
Гражданский сектор, лишенный инвестиций, сжимается, и его спад уже не компенсируется даже растущими нефтегазовыми доходами. Эту логику — концентрацию ресурсов в одном секторе за счет другого — описал еще в конце 1920‑х годов советский экономист Григорий Фельдман.
Григорий Александрович Фельдман (слева). Фото: википедия
Его модель делила экономику на два сектора. Первый производит средства производства — станки, оборудование, то есть то, что позволяет расширять производство в будущем. Второй — потребительские товары. Чем больше ресурсов направляется в первый сектор, тем выше потенциальные темпы роста, но тем меньше остается на текущее потребление. Эта логика стала теоретической основой форсированной индустриализации.
В сегодняшней России «первый сектор» — это не абстрактные «средства производства», а вполне конкретные отрасли: производство прочих транспортных средств и оборудования, готовых металлических изделий, компьютеров и электроники. Они получают приоритетное финансирование и гарантированный спрос. Все остальное — металлургия, автопром, стройматериалы, станкостроение и так далее — это второй сектор. Он остается без ресурсов и постепенно деградирует.
Модель Фельдмана предсказывает, что такая стратегия дает быстрый рост в краткосрочном периоде — ровно то, что мы видели в 2023–2024 годах. Но она же предупреждает: рано или поздно первый сектор упирается в потолок. Его рост замедляется, а второй сектор к тому моменту уже настолько ослаблен, что не может ни поддерживать его, ни тем более обеспечить инвестиционный спрос для перезапуска. Происходит структурный разрыв, который невозможно преодолеть, не перераспределяя ресурсы обратно.
Сейчас мы наблюдаем именно этот момент.
Приоритетные отрасли еще растут, но их вес недостаточен, чтобы тащить за собой всю промышленность. Гражданский сектор находится в рецессии, сравнимой с кризисными годами.
Инвестиционный цикл не запущен. Добывающий сектор, который мог бы дать ресурсы для перераспределения, стагнирует на многолетних минимумах. Бюджетная система, вместо того чтобы стимулировать переток ресурсов, продолжает работать в логике, заложенной почти сто лет назад: изымает средства из гражданского оборота и направляет их в приоритетные отрасли, усугубляя структурный дисбаланс.
Денежно-кредитная политика в условиях бюджетной неопределенности
Парадокс текущей ситуации заключается в том, что улучшение нефтегазовых доходов в марте — при всей его значимости — не столько решает бюджетные проблемы, сколько порождает новые риски для денежно-кредитной политики. Механизм здесь следующий.
Действующее бюджетное правило предписывает Минфину направлять сверхдоходы от высокой цены нефти в Фонд национального благосостояния, для чего на рынке закупается иностранная валюта. Эти покупки создают дополнительный спрос на валюту, что ведет к ослаблению рубля. Ослабление рубля, в свою очередь, разгоняет инфляцию через удорожание импорта и рост инфляционных ожиданий. Таким образом, чем выше цена нефти, тем сильнее девальвационное давление, которое оказывает бюджетная политика.
Это ставит Центральный банк в сложное положение. На протяжении 2024–2025 годов регулятор проводил жесткую денежно-кредитную политику, стремясь снизить инфляцию до целевого уровня 4%. К началу 2026 года инфляция замедлилась до 5,6% по итогам года, а ключевая ставка была снижена до 15% (с 21% на пике). Однако девальвационное давление, возникающее в результате бюджетных интервенций, угрожает свести на нет достигнутые результаты.
В марте 2026 года, после семи последовательных снижений ставки, председатель Центрального банка в публичных комментариях подчеркивала, что дальнейшее смягчение возможно только при условии устойчивого замедления инфляции и отсутствии новых проинфляционных шоков. Однако уже в конце месяца появились признаки того, что эти условия могут быть нарушены.
Девальвационное давление нарастает, инфляционные ожидания повышаются, а бюджетная политика — вопреки ранее анонсированным планам консолидации — не только не сдерживает спрос, но и создает дополнительный проинфляционный импульс.
Следующее заседание совета директоров Банка России, назначенное на 24 апреля, будет проходить в новой реальности. Если в начале года регулятор мог ориентироваться на обещания Минфина сократить расходы и пересмотреть бюджетное правило, то теперь, после отказа от корректировки правила и объявленного перехода к покупке валюты, эти ориентиры исчезли. Перед Центральным банком встает дилемма: либо продолжать снижение ставки, рискуя ускорить инфляцию и подорвать доверие к политике таргетирования, либо приостановить цикл смягчения, а возможно, и вернуться к более жесткой риторике, что будет означать признание того, что 4‑процентная цель по инфляции в текущих условиях недостижима.
Экономика на паузе
Сейчас становится понятно, что весь рост 2023–2024 годов был производной от экстремального бюджетного финансирования приоритетного сектора и смежных с ним отраслей. Как только темпы роста этого сектора стабилизировались, общая промышленная динамика перешла в отрицательную зону.
При этом «обычная промышленность» оказалась в рецессии. Ее спад не компенсируется ни сырьевым сектором (добыча стагнирует на низкой базе), ни приоритетным сектором (его вес недостаточен). Металлургия, машиностроение, стройиндустрия, автопром — ключевые звенья инвестиционного цикла — демонстрируют многолетние минимумы. Инвестиционный спрос отсутствует.
Падение производства строительных материалов, грузовых вагонов, лифтов, промышленного оборудования свидетельствует о том, что крупные инвестиционные проекты не запущены либо свернуты.
Добывающий сектор исчерпал потенциал роста — добыча полезных ископаемых находится на уровне восьмилетней давности. Без ее расширения финансирование масштабных инфраструктурных программ за счет сырьевой ренты невозможно
Перевозка нефтепродуктов, Астраханская область. Фото: Александр Манзюк / Коммерсантъ
Таким образом, ответ на вопрос, поможет ли рост цен на нефть перезапустить российскую промышленность, лежит в плоскости не нефтяной конъюнктуры, а структурной политики.
Нефтяной всплеск марта 2026 года принес бюджету временную передышку, но не решил и не мог решить главной проблемы: структурного разрыва между узким приоритетным сектором, исчерпавшим потенциал роста, и гражданской промышленностью, опускающейся в рецессию. Даже максимальные оценки дополнительных доходов не покрывают дефицита января-февраля, а сохранение бюджетного правила в неизменном виде превращает высокие цены не в ресурс для развития, а в источник девальвационного давления.
Модель Фельдмана, разработанная столетие назад, остается удивительно точным описанием текущей ситуации. Концентрация ресурсов в первом секторе — производстве прочих транспортных средств, готовых металлических изделий, электроники — дала краткосрочный рывок, но привела к деградации второго сектора: металлургии, машиностроения, стройиндустрии, автопрома. Когда первый сектор уперся в потолок, оказалось, что второму нечем его поддерживать, а инвестиционный спрос отсутствует.
В этих условиях дополнительный нефтяной доход не может перезапустить экономику. Он может лишь на время смягчить бюджетные ограничения, но не меняет главного: для выхода из структурного кризиса необходимо перераспределение ресурсов в пользу гражданского сектора, восстановление инвестиционного цикла и снятие перекосов, накопленных за годы приоритетного финансирования узкой группы отраслей.
Пока же экономическая политика движется в противоположном направлении. Отказ от пересмотра бюджетного правила, переход к покупке валюты и девальвации, а вслед за этим — неизбежное ужесточение денежно-кредитных условий или отказ от цели по инфляции — лишь углубляют структурный дисбаланс.
Вопрос о будущем российской промышленности — это не вопрос о цене барреля. Это вопрос о том, готова ли экономическая политика сменить вектор с экстенсивного наращивания приоритетного сектора на восстановление потребительской экономики и инвестиционного спроса. Без этого даже рекордные нефтяные доходы останутся лишь временной анестезией, а не лекарством.