Я наблюдаю за ними уже столетия, и каждый раз поражаюсь одному и тому же: как легко они проводят эту черту

Я наблюдаю за ними уже столетия, и каждый раз поражаюсь одному и тому же: как легко они проводят эту черту. Словно мелом по асфальту – раз, и готово. Здесь добро, там зло. Здесь мы, там они. Здесь свет, там тьма.

Я сижу на крыше старого храма, мои хвосты колышутся на ветру, и смотрю, как внизу разворачивается очередное представление. Две группы людей кричат друг на друга через узкую улицу. Каждая уверена в собственной правоте с такой непоколебимостью, что я почти завидую. Почти.

Они не замечают, как их лица искажаются одинаковой яростью. Как их голоса сливаются в единый вой ненависти. Как их жесты зеркально отражают друг друга. Но спроси любого из них – и он скажет: «Они чудовища. А я? Я защищаю правду.»

Правду.

Какое забавное слово в их устах.

Я спускаюсь вниз, принимаю облик пожилой женщины. Подхожу к одному из них – молодому, с горящими глазами, со стиснутыми кулаками.

– Почему ты здесь? – спрашиваю негромко.

Он оборачивается, готовый огрызнуться, но видит старуху и сдерживается.

– Потому что кто-то должен остановить зло, – отвечает он, и в его голосе звучит такая праведность, что у меня першит в горле.

– А они, – киваю я на противоположную сторону, – что думают о себе?

– Они заблуждаются, – отрезает он. – Они прикрываются красивыми словами, но на самом деле...

– На самом деле они думают то же самое о тебе, – заканчиваю я.

Он смотрит на меня с недоумением, потом с раздражением.

– Вы не понимаете, – говорит он и отворачивается.

Я понимаю. Слишком хорошо понимаю.

***

Я помню времена, когда сама делила мир таким образом. Когда была молодой лисой, только получившей второй хвост, я тоже видела все просто: есть те, кто обидел мой род, и есть мы, невинные жертвы. Есть охотники с их ловушками, и есть мы, свободные духи леса. Черное и белое. Виновные и невинные.

А потом я прожила достаточно долго, чтобы увидеть охотника, который плакал над мертвой лисой, потому что его дети голодали, и он не знал, как еще их прокормить. Я видела духа леса, который без колебаний утопил заблудившегося ребенка, потому что тот случайно нарушил границу священной рощи.

Где черное? Где белое?

Я прожила достаточно, чтобы увидеть, как жертвы становятся палачами, стоит им получить власть. Как праведники превращаются в тиранов, уверенные, что цель оправдывает средства. Как каждый, кто говорит о своей святости, оставляет за спиной тень вдвое длиннее обычной.

***

Я меняю облик, становлюсь девушкой, и присоединяюсь к другой группе. Там женщина средних лет раздает листовки, на ее лице написано страдание и решимость.

– Мы защищаем будущее, – говорит она мне, протягивая листовку. – Мы не можем позволить им разрушить все, что мы строили.

– А они говорят то же самое, – замечаю я.

Она морщится, будто я сказала что-то неприличное.

– Нельзя сравнивать, – произносит она холодно. – Мы действуем из любви. Они – из ненависти.

Любовь. Ненависть.

Я почти смеюсь, но сдерживаюсь. Потому что вижу в ее глазах ту же слепоту, что и в глазах того молодого человека на другой стороне. Они оба любят – свои идеалы, свои представления о правильном. И оба ненавидят – тех, кто осмеливается не соглашаться.

Где граница между любовью и ненавистью, когда твоя любовь требует уничтожения несогласных?

***

Я возвращаюсь на крышу храма, принимаю свой истинный облик. Девять хвостов раскрываются веером, и в каждом из них живет память о столетиях наблюдений.

Люди так любят простоту. Черное и белое. Добро и зло. Мы и они.

Потому что признать сложность – значит признать, что граница проходит не между людьми, а внутри каждого. Что в каждом из нас живет и святой, и демон. Что мы способны на великодушие и жестокость, на милосердие и предательство, на любовь и ненависть – часто в один и тот же момент, по отношению к одним и тем же людям.

Признать это – значит отказаться от удобной иллюзии собственной непогрешимости. Значит посмотреть в зеркало и увидеть там не ангела, а обычное существо, способное на ошибки. Способное причинять боль. Способное заблуждаться, даже действуя из лучших побуждений.

А это страшно. Это невыносимо страшно.

Поэтому они продолжают делить.