Если открыть современную карту Октябрьской железной дороги, то Кемского отделения вы там не найдете. Его нет. Как нет и многих станций, которые в 1986 году имели для страны стратегическое значение, граничащее с мировым заговором. Оно тихо и мирно «передано» в Петрозаводский регион. И лишь старые карты да люди вроде меня помнят: когда-то протяженность нашего участка была 400 километров. Четыреста километров тайги, сопок и железных нитей, ведущих на Мурманск.
Я служил в комендатуре железнодорожного участка и станции Кемь. Должность звучала гордо: старший помощник. В реальности это означало, что я отвечал за подъездные пути и частично отвечал за то, чтобы у «лесокомбинатов МО СССР» по станциям Софпорог и Кузема каждый день было двенадцать полувагонов.
Двенадцать полувагонов. Казалось бы, ерунда? Нет, это была эпопея.
Технология, выстроенная советским гением логистики, напоминала игру в бильярд, где шары были гружеными, а кий находился в руках у диспетчеров. Мурманское отделение сдавало на юг порожняк. Диспетчера в Лоухи отцепляли от состава десять-двенадцать полувагонов. Это был наш «золотой запас». К порожнему составу через 400 км ст. Медвежья гора добавлял десяток своих порожних, и эта орава шла под сдачу .
Документально кругляк или пиломатериалы в лесокомбинатах грузились как транспорта «нулевки». Но спрашивали за них, как за «сотки» —срочные транспорта . Если план по погрузке выполнялся , то это был праздник. Если нет — начинался звон колоколов, который был слышен, наверное, даже в Москве.
Военный комендант, майор Сорокоумов, был мудрым человеком, дослужился до полковника, начальника ВОСО на Октябрьской жд. Он понимал, что план не делается в душных кабинетах, а делается на местах, в Софпороге, в дружеской бане, под запах кедрового веника и под разговор по душам с теми, кто эти самые полувагоны грузил.
Однажды он вызвал меня к себе. Смотрел он хитро, как кот, который знает, где лежит сметана, но пока не хочет в этом признаваться.
— Старший помощник, — сказал он, сделав ударение на слове «старший». — Собирайся. Едем в Софпорог. Проверим подъездные пути... комплексно.
— Товарищ майор, — ответил я, зная нрав коменданта. — Пути там в порядке, я вчера докладывал.
— А я говорю, — мягко перебил Сорокоумов, — надо проверить уширение, стрелки, переезды. В комплексе. С выездом на место.
Он хлопнул по борту нашего видавшего виды УАЗика, который помнил, наверное, еще финскую войну. В салоне, аккуратно прикрытые брезентовой курткой, стояли несколько бутылок. Это было не просто спиртное. Это был легендарный трофей — «Шило».
«Шило» осталось у коменданта после его инспекционной поездки в авиационный полк в Подужемье (16 километров от Кеми, городок, который впоследствии расформируют в 1994-м, разбросав пилотов по миру, как птиц из разоренного гнезда). Летчики — народ хлебосольный, но спирт в чистом виде — субстанция суровая. Сорокоумов, как человек рачительный, разбавил его до «правильного градуса» еще тогда, но запасы остались. И он вез их в Софпорог, как дипломат везет мирный договор.
В Софпороге нас ждали. Ждали с нетерпением, потому что «наша работа сильно влияла на производительность лесокомбината». Без нас, то есть без двенадцати полувагонов, комбинат превращался в склад леса-кругляка, который некуда девать. А с нами — в кузницу социалистической экономики.
Встретили нас «по-братски». Это означало, что сначала долго жали руки, потом долго смотрели в глаза, проверяя, не «нулевой» ли у нас настрой, а затем состоялось то, ради чего, собственно, майор и затевал «выезд на место».
Баня была как всегда. Я до сих пор считаю, что именно в таких банях, в глухой карельской глуши, на полках, выстроганных из лиственницы, рождались самые смелые планы выполнения государственных поставок. Парились мы со смыслом, с ощущением тяжести проделанной работы. Майор Сорокоумов, раскрасневшийся и добрый, тряс перед директором комбината чайником со спиртом:
— Понимаешь, начальник, — говорил он, наливая в кружку «Шило», — ты мне погрузку даешь, а мне Ленинград и Москва мне, понимаешь, за них шкуру дерут! Нам порожняк — как воздух. Но воздух мы не грузим! А ты грузи! Чтобы вагоны — в доску!
— Будет, майор, — кряхтел директор, хлебнув обжигающей жидкости. — Будет тебе доска. И палтус будет.
Палтус. Это было слово, от которого у меня до сих пор выделяется слюна, хотя прошло уже больше тридцати лет. Рядом с Софпорогом находился рыбокомбинат. И пока мы проверяли готовность лесных путей, кто-то умный (директор или его замы) сбегал «туда».
На стол, среди остатков банного угощения, легло то, что в те времена называлось «страшным и вкусным дефицитом». Копченый палтус. Золотистый, жирный, тающий во рту. В Москве за него можно было получить если не срок, то точно «горячее» партийное порицание, а здесь, в Карелии, он лежал на газете, и от него исходил аромат, перебивающий даже запах дешевого табака и мазута.
Когда мы, умиротворенные, выходили из бани, нам в кузов УАЗа погрузили два ящика. Два полных ящика этого самого палтуса.
Майор Сорокоумов, застегнув китель на все пуговицы и приняв официальный вид, строго сказал мне:
— Старший помощник. Это вещдоки. — Он сделал паузу. — Для проверки качества продукции смежных организаций. Обеспечить сохранность.
— Так точно, товарищ майор, — ответил я, стараясь не смотреть на ящики, чтобы не рассмеяться.
УАЗик, натужно ревя мотором, выкарабкивался из софпороговских сопок обратно на трассу. В зеркале заднего вида таяли огни комбината, который, будьте уверены, свои двенадцать полувагонов в тот месяц отгрузил с перевыполнением. Система работала. Нулевки превращались в сотки, «Шило» превращалось в доверие, а доверие — в драгоценные ящики в кузове.
Мы приехали в Кемь затемно. Жена, увидев, что я тащу в дом ящик рыбы, сначала подумала, что я ограбил продуктовый склад.
— Что это? — спросила она шепотом, будто за дверью стояли с обыском.
— Палтус, — сказал я устало, но счастливо. — Копченый. Надо съесть.
Мы ели его месяц. Ели с картошкой, ели просто так, ели холодным под утро, когда, казалось, ничего вкуснее уже не было и не будет. Он пропитал собой воспоминания о той осени. Он стал символом того, что даже в строгой системе военных комендатур ВОСО, бесконечных «нулевок» и «соток», среди контроля эшелонов на Мурманск, есть место для иронии и простого человеческого счастья.
Сейчас Кемского отделения нет. Нет лесокомбинатов МО в Софпороге, нет в Куземе, нет майора Сорокоумова (царствие ему небесное), и тот авиаполк в Подужемье расформирован. А палтус теперь есть в любом супермаркете. Но он уже не тот. Потому что настоящий палтус пахнет не рыбой, а бензином старого УАЗа, баней, «Шилом» из-под полы и навсегда ушедшей эпохой, где двенадцать полувагонов решали судьбу мира.