В тот день он впервые за двадцать лет вышел из проходной с бумажным пакетом. В пакете лежала коробка с его старыми фотографиями, запасная кружка с надписью «Лучший инженер» и потрепанный ежедневник, который уже никто никогда не будет проверять.
Пятница была как пятница. Светило солнце, во дворах сушили белье, и мир вокруг казался удивительно спокойным для человека, у которого только что выдернули ковер из-под ног.
Андрей Петрович сел на скамейку у автобусной остановки. Мысли не укладывались. «Сокращение штата», — сказал ему молодой, пахнущий дорогим одеколоном начальник. — «Мы вынуждены. Рынок диктует условия». Ему предложили выходное пособие, которое в Москве таяло быстрее, чем мороженое в июле, и поблагодарили за многолетний труд. Многолетний труд уместился в одно «извините» и бумажный пакет.
Домой идти было нельзя. Там ждала Ирина. Ирина привыкла, что он приносит зарплату каждый месяц, что у них есть стабильность, что дочкина учеба в институте оплачена вперед. Как он скажет ей: «Ир, я больше не инженер, я никто»? Он представил ее глаза — сначала недоумение, потом ужас, потом ту самую жалость, от которой хочется провалиться сквозь землю. Не смог.
Он встал со скамейки и побрел к метро. Вместо того чтобы ехать домой, он сел на кольцевую и два часа просто смотрел в темноту тоннеля.
В понедельник он вышел из дома в семь утра, как всегда. Надел чистую рубашку, взял старый портфель, где теперь вместо чертежей лежала бутылка воды и книжка.
— Ну, с богом, — сказала Ирина сонно с кухни.
— Да, рабочие будни, — ответил он, чувствуя, как предательски дрожит голос.
Он поехал в парк. Сначала это казалось странной свободой. Он сидел на скамейке, смотрел на белок, читал газету. Вокруг гуляли мамочки с колясками и пенсионеры. Ему было стыдно. Стыдно, что он, здоровый мужик, прячется от жизни в кустах.
Так прошла неделя. Вторая. Он изучил все расписания библиотек. В «Ленинке» было тепло, тихо и главное — бесплатно. Он сидел в зале периодики, делая вид, что внимательно изучает журналы «Строительство» и «Монтажные работы». На самом деле он просто ждал, когда стрелка часов доползет до шести вечера.
Каждый вечер он придумывал новости.
— У нас аврал, новый проект запускаем, — говорил он, ужиная макаронами.— Опять эти их проекты, — вздыхала Ирина. — Тебя совсем дома не видно. Спина-то как?
— Нормально спина. Корпоративная этика, сам понимаешь.
Он чувствовал, как внутри него что-то ломается. Раньше он был Андрей Петрович, к мнению которого прислушивались, главный специалист отдела. Теперь он был просто мужиком в застиранной рубашке, который тайком от всех ест дешевые пирожки в сквере, чтобы сэкономить и положить в конверт ту же сумму, что раньше приносил с работы.
Через месяц он перестал смотреть людям в глаза. Ему казалось, что продавщица в булочной видит его насквозь. Библиотекарша, которая приветливо кивала ему каждое утро, теперь казалась надзирательницей.
Самое страшное началось дома. Ирина стала замечать мелочи. Она спросила, почему он перестал приносить домой фирменные печеньки, которые раньше всегда давали на корпоративах. Потом спросила, почему у него такие грязные ботинки, если он целый день сидит в офисе.
— У нас ремонт в коридоре, плитку сдирали, пылища, — на ходу придумывал он.
Но ложь разъедала их отношения. Раньше они могли обсудить с Ириной всё. Теперь он избегал ее взгляда. Ему казалось, что если она посмотрит на него чуть дольше, то услышит запах парковой сырости и библиотечной пыли, въевшийся в одежду. Он стал раздражительным. На заботливое «Что с тобой?» он огрызался: «Отстань, устал на работе!».
Однажды вечером, придя «посменным» автобусом, он не услышал привычного «привет». Ирина сидела на кухне, подперев щеку рукой. Перед ней лежала его старая трудовая книжка, которую он, сам того не заметив, оставил в кармане куртки, когда вчера переодевался.
— Я постирать хотела, — тихо сказала Ирина. — Нашла. Там печать. «Уволен... два месяца назад». Андрей, что происходит? Ты меня за дуру держишь?
Он почувствовал, как ноги стали ватными. Хотелось сказать что-то умное, объяснить про рынок, про начальника с дорогим одеколоном. Но вместо этого он сел напротив нее, положил большие, еще пахнущие чертежным грифелем руки на стол и заплакал. Сел и заплакал, как ребенок, которого наказали незаслуженно.
— Я боялся, — выдавил он. — Я думал, ты... я думал, что без меня... Я не знал, как сказать.
Ирина смотрела на него. В ее глазах не было жалости, от которой он бежал два месяца. Там была боль. Острая, обиженная боль обманутого человека.
— Два месяца, — повторила она. — Ты скитался по паркам, врал мне про плитку в коридоре, а я тут голову ломала, не завел ли ты бабу на стороне? Не пить ли ты начал? Я себе всех любовниц перебрала, все болезни придумала, а ты, оказывается, просто... боялся.
— Ир, прости. Я думал, что справлюсь. Думал, найду новое место за пару недель, и ты даже не узнаешь.
— А если бы не нашел? — спросила она строго. — Год бы сидел в парке? Два? Врал бы, пока в штаны не перестал влезать от этих библиотечных пирожков?
Он молчал. Она встала, налила чай. Положила ему три куска сахара, как он любил. Потом села рядом и взяла его за руку. Рука была холодная и чужая, но она ее грела.
— Андрей, — сказала она спокойно. — Ты двадцать лет тащил эту семью. Двадцать лет. Я дура, что ли? Думаешь, мне жалко твоей гордости? Мне жалко, что ты один в парке сидел, как бездомный.
В тот вечер они проговорили до полуночи. Оказалось, что Ирина уже три месяца чувствовала, что что-то не так, и спала плохо. Оказалось, что они могли бы ужаться в расходах, отказаться от лишнего, но пережить это вместе. Оказалось, что стыд — это роскошь, которую они не могут себе позволить.
На следующее утро он снова вышел из дома в семь утра. Но в этот раз он шел не в парк. Он шел в центр занятости, а Ирина, которая накинула пальто поверх халата, пошла с ним. Она держала его под руку и молчала.
Было холодно, и в воздухе пахло снегом. Андрей Петрович чувствовал себя разбитым, униженным, но почему-то впервые за два месяца он дышал полной грудью. Пятница, в которую его уволили, осталась позади. Началась обычная, трудная, но честная жизнь. И, кажется, она обещала быть не такой страшной, как его одиночество в библиотеке.