Мы поехали с братом в тайгу на снегоходе вдвоем на зимнюю рыбалку.
Надо сказать, что мой брат Иван — человек азартный. Если он что-то задумал, остановить его может только танковая дивизия или прямое указание сверху, но поскольку дивизия в отпуске, а начальство он сам себе, то в пять утра я уже сидел на заднем сиденье «Бурана», вцепившись в ремень рюкзака и молясь всем известным богам, чтобы мы не влетели в сосну.
— Держись! — крикнул Иван, нажал на газ, и мы врезались в сугроб.
Первый сугроб мы преодолели с честью. Второй — с достоинством. Третий — с матом. К седьмому сугробу я уже научился предугадывать траекторию полета и приземлялся на пятую точку с профессиональной мягкостью.
— Ну ты и водила! — крикнул я, выплевывая снег.
— Это ты, Дима, тяжелый! — ответил брат, отряхиваясь. — Из-за тебя центр тяжести смещается!
— У меня центр тяжести там, где надо! Это у тебя голова тяжелая!
Мы еще немного поругались для разминки и поехали дальше. Тайга вокруг стояла белая, пушистая, красивая — как на открытке. Солнце только начинало подниматься, и снег искрился так, что глазам было больно. Красотища неописуемая. Жаль, что разглядывать её получалось в основном из сугробов.
Через час, когда мы уже сбились со счета, сколько раз выпадали из саней, Иван остановил снегоход и торжественно объявил:
— Приехали. Лучшее место на всей реке.
Я огляделся. Вокруг был лес, река под снегом, и ни одной живой души.
— А откуда ты знаешь, что оно лучшее? — спросил я.
— По навигатору, — брат загадочно постучал по телефону. — В интернете написали. Клёв будет знатный.
Я хотел сказать, что интернет — это святое, но вспомнил, как в прошлый раз мы по навигатору из интернета приехали на болото, и промолчал.
Мы пробурили две лунки. Иван, как старший и более опытный, достал подводную камеру — навороченную штуку с экраном, которая стоила, наверное, как пол снегохода.
— Смотри, Дима, — сказал он, опуская камеру в воду. — Сейчас всё увидишь.
Я уставился на экран. Изображение было серо-зеленым, мутноватым, но вполне различимым. Камера показывала дно, какие-то коряги, песок… И вдруг!
— О! — заорал Иван. — Рыба! Видишь?
Я увидел. В объективе проплывал елец. Серебристый, красивый, с характерным изгибом тела. Он проплыл важно, неторопливо, словно по делам государственной важности.
— Сейчас клюнет! — прошептал брат и начал аккуратно играть мормышкой.
Я смотрел на экран. Елец доплыл до мормышки, остановился, посмотрел на неё… и отвернулся.
— Не хочет, — констатировал я.
— Не понял, — сказал Иван. — Сейчас я другую насадку поставлю.
Он сменил мотыля на опарыша. Опустил. На экране тут же появился второй елец. Они с первым встретились, пошевелили плавниками (мне показалось, они обсуждали наши насадки), потом подплыли к мормышке, дружно на неё посмотрели…
И уплыли.
— Может, у них обед? — предположил я.
— Заткнись, — ласково сказал брат. — Они просто капризничают. Сейчас я им покажу.
Он перебрал все насадки из коробки. Мотыль, опарыш, червь, тесто, манка, хлеб, даже кусочек сала (я не знаю, зачем он взял с собой сало для рыб, но Иван был готов ко всему). На экране тем временем происходило что-то невероятное.
Ельцы собирались в стайку. Я насчитал пять штук. Они кружили вокруг камеры, заглядывали в объектив, иногда подплывали к мормышке, трогали её носом… и снова уплывали.
— Они издеваются! — взвыл Иван. — Смотри! Они же на камеру смотрят! Они позируют!
Действительно, один из ельцов, самый крупный, подплыл прямо к объективу и замер. Я мог поклясться, что он ухмыляется.
— У них там, подо льдом, свой «ТикТок», — сказал я. — Снимают, как два дурака наверху мучаются. Миллион просмотров обеспечен.
— Не смешно, Дима, — буркнул брат, но я видел, что уголки его губ подрагивают.
Так прошло два часа.
Мы поменяли лунки. Трижды. Пробурили новые. Ельцы плавали за нами. Казалось, они следуют за камерой, как туристы за экскурсоводом. Они подплывали, разглядывали, обсуждали и уплывали. Мормышку они игнорировали с таким видом, будто она была сделана из радиоактивных отходов.
— Может, они сытые? — предположил я, когда терпение брата начало иссякать.
— В тайге? В феврале? — Иван посмотрел на меня как на умалишенного. — Они тут с голоду должны на всё кидаться!
— Может, они веганы?
Брат замер с мормышкой в руке и уставился на меня.
— Чего?
— Ну, веганы. Рыбы-веганы. Не едят ничего животного. Только водоросли.
— Ельцы — хищники! — рявкнул Иван, но голос его звучал уже неуверенно.
— А вдруг у них мода? — не унимался я. — Сейчас в моде быть веганами. Все ельцы перешли на растительную пищу. А у нас мотыль — это же мясо. Фу, некультурно.
— Ты идиот, Дима, — с уважением сказал брат.
— Я гений, — поправил я. — Предлагаю ловить на кусочек огурца.
У нас не было огурца. Мы порылись в рюкзаке и нашли сухарь. Иван, уже отчаявшись, насадил кусочек сухаря на крючок и опустил в лунку.
На экране к мормышке подплыл елец. Он понюхал сухарь. Завис в раздумьях.
Мы затаили дыхание.
Елец открыл рот.
— Клюёт! — заорал Иван.
И в этот момент елец… взял сухарь. Аккуратно, деликатно, словно в ресторане. И поплыл прочь.
— А-а-а! — Иван подсек.
Леска натянулась. Я схватил багорик. Началась эпопея.
Рыба оказалась не крупной, но бойкой. Она моталась подо льдом, Иван матерился, я пытался помочь и чуть не упал в лунку. Минут через пять из воды показалась серебристая голова.
— Есть! — проорал брат, вытаскивая первого ельца на лед.
Рыба была граммов на двести. Красивая, свежая, с возмущенным взглядом.
— Первый! — я хлопнул Ивана по плечу.
— На сухарь, — сказал брат с таким видом, будто совершил научное открытие. — Ты представляешь, Дима? На сухарь!
Дальше пошло веселее.
Мы снова опустили камеру. Ельцы, видимо, прослышали о новой кормушке и выстроились в очередь. Второй клюнул через десять минут. Третий — еще через пятнадцать.
— Три штуки, — удовлетворенно сказал Иван, глядя на улов. — Нормально.
— Для первого раза, — кивнул я. — Если бы не моя гениальная идея с сухарем, ты бы так с мотылем и сидел.
— Твоя гениальная идея была про огурец, — напомнил брат. — Сухарь я сам догадался.
— Но идеологически я был прав!
Иван посмотрел на меня, на рыбу, на камеру, где в этот момент очередной елец с любопытством разглядывал оставленный на дне сухарь, и не выдержал — расхохотался.
— Веганы, — сказал он, качая головой. — Ельцы-веганы. Ну ты даешь, Дима.
Солнце уже клонилось к закату, когда мы поняли, что обратно сегодня не успеть. Дорога по тайге в темноте — дело рискованное, особенно с нашим умением выбираться из сугробов.
— Тут недалеко изба есть, — сказал Иван, доставая телефон и изучая карту. — Старая охотничья. Я по навигатору видел, километра три отсюда.
— Опять по навигатору? — усомнился я. — В прошлый раз он нас на болото привел.
— То болото, а это изба, — философски заметил брат. — Разница есть.
Собрались быстро. Ельцы в ведре, снасти в рюкзак, камера в чехол. Снегоход завелся с пол-оборота, и мы двинулись в сумерках вдоль реки, ориентируясь на красную точку в телефоне Ивана.
Избу нашли уже в полной темноте. Она стояла на высоком берегу, метрах в двадцати от реки, приземистая, бревенчатая, с покосившимся крыльцом. С первого взгляда было понятно, что ей лет пятьдесят, если не больше. Но крыша целая, окна закрыты ставнями, труба торчит — значит, можно заночевать.
Дверь поддалась после третьего удара плечом. Внутри пахло сухим деревом, мышами и многовековой тишиной. Иван достал фонарик, и луч выхватил из темноты печку-буржуйку, грубо сколоченный стол, пару нар вдоль стены и здоровенный запас дров в углу.
— Роскошь, — сказал я, садясь на нары. — Пять звезд, мини-бар, джакузи только не работает.
— Заткнись и печку разжигай, — скомандовал брат, уже стаскивая рюкзак.
Через полчаса изба преобразилась. Буржуйка гудела, раскалялась докрасна, и по бревенчатым стенам плясали оранжевые отсветы. Ведерко с ельцами стояло в сенях — пусть рыба мерзнет, завтра свежее будет. Мы достали термос с чаем, хлеб, сало, и устроили ужин при свете фонарика.
— А неплохо, — сказал Иван, откусывая бутерброд. — Тихо, спокойно, рыба есть. Чего еще надо?
— Телевизора не хватает, — мечтательно сказал я. — И интернета.
— Так вон, — брат кивнул на печку. — Огонь смотри. Лучше любого телевизора.
Я посмотрел на огонь. Он и правда был завораживающий: языки пламени лизали чугунные стенки, искры сыпались в поддувало, и в этой тишине, вдали от города, от работы, от всех забот, было что-то правильное.
Перед сном Иван решил проверить подводную камеру — вдруг что-то интересное записалось. Мы пересмотрели последние минуты, где ельцы кружили вокруг сухаря. Тот крупный, который ухмылялся, еще раз подплыл к объективу, замер, а потом медленно уплыл в темноту.
— Артист, — сказал Иван.
— Режиссер, — поправил я. — Он там всю съемочную группу строил.
Мы залезли в спальники, погасили фонарь. Печка тихонько потрескивала, за окном выла вьюга, но в избе было тепло и уютно. Я лежал, смотрел на тени, танцующие на потолке, и думал о том, что, наверное, именно так и выглядит настоящее счастье: брат рядом, тепло, тайга за стеной, и три ельца в ведерке, которые сегодня нас так уморили.
— Вань, — позвал я в темноту.
— М?
— А завтра мы на этих же ельцов сварим уху?
— Ага, — сонно ответил брат. — На сухарях.
Мы оба фыркнули в темноте. Потом еще раз. Потом заржали так, что чуть не свалились с нар.
— Спи, веган, — сказал Иван, когда мы нахохотались.
— Сам ты веган, — ответил я и закрыл глаза.
Заснул я мгновенно. И снилась мне почему-то огромная подводная камера, из которой на меня смотрел елец и строго спрашивал: «А огурец-то где?»
Проснулись мы от холода. Печка прогорела, в избе было свежо, но за окном уже серело. Иван вскочил первым, быстро разжег буржуйку заново, и через полчаса мы грелись уже горячим чаем.
— С ухой сегодня? — спросил я, кивая на ведро.
— А чего тянуть? — ответил брат. — Сварим прямо здесь. У охотников котелок вон висит.
Действительно, над печкой на крюке обнаружился здоровенный закопченный котелок. Иван сходил к реке, пробил свежую лунку, набрал воды. Я тем временем разделал ельцов — три штуки, ровно на уху.
Пока варилась уха, мы собрали вещи, упаковали снегоход. Изба снова опустела, только запах дыма и ухи остался в бревенчатых стенах. Я вышел на крыльцо, вдохнул морозный воздух и оглядел тайгу. Утро было ясное, солнечное, снег искрился так, что глазам больно.
— Димон, уха готова! — крикнул из избы Иван.
Мы ели прямо из котелка, деревянными ложками, которые нашли в ящике под столом. Уха получилась — пальчики оближешь. Наваристая, золотистая, с дымком. Даже соли не пожалели — у охотников в избе всегда соль есть.
— Это лучшая уха в моей жизни, — сказал я, вылизывая ложку.
— Потому что сам поймал, — усмехнулся Иван. — И сам сварил.
— Потому что с братом, — поправил я.
Он посмотрел на меня, помолчал, а потом просто кивнул. Ничего не сказал, но я и так понял.
Мы вышли из избы, притворили дверь — вдруг еще кому-то пригодится переночевать. Снегоход завелся, мы загрузились, и я в последний раз оглянулся на избу. Она стояла на берегу, маленькая, затерянная в огромной тайге, но такая надежная. Как причал.
Обратная дорога была легче. То ли потому, что сугробы мы уже знали в лицо, то ли потому, что у Ивана поднялось настроение, а может, потому, что в животе у нас плескалась горячая уха. Он даже пел что-то про "а на льду сидят рыбаки, добытчики без уловья", но я не уверен, что это была существующая песня.
К вечеру мы были дома.
На прощание Иван сказал:
— В следующий раз, Димон, возьмем сухарей побольше. И огурец. Для идейного вдохновителя. И переночуем в избе — теперь я знаю, где она.
— А камеру возьмем? — спросил я.
— Обязательно. Интересно же, что они там дальше делать будут. Может, ресторан откроют.
Мы рассмеялись. И я понял, что, наверное, это и есть главное в рыбалке — не улов, а вот это: тайга, снегоход, брат рядом, ночь в старой избе, рыба, которая умнее, чем кажется, и сухари, которые вдруг стали секретным оружием.
Три ельца. Три часа смеха. Одна ночь в таёжной избе. Одна подводная камера, которая сняла лучшее рыболовное реалити-шоу в моей жизни.
В следующую субботу мы снова поедем. Возьмем сухари, огурец и, наверное, немного хлеба — вдруг у ельцов откроется итальянская кухня.