К вопросу о сбережениях, классах и воспроизводстве жизни
В одном из недавних обсуждений прозвучал неожиданный вопрос: не роднит ли простого советского жителя, которому не имело смысла ни на что копить из‑за дефицита, и прожигающего жизнь панка в один международный класс леваков? Оба не создают сбережений и капитала, оба живут «одним днём», оба оказываются за пределами классической буржуазной логики накопления. Но так ли они похожи на самом деле? Чтобы ответить, придётся разобраться, кто в современной России считается капиталистом, кто наёмным работником, кого мы называем рантье, и почему демографическая судьба стран Восточного блока оказалась принципиально иной, чем у их капиталистических соседей.
Миф о всесильных и всебогатых капиталистах
С тех пор как Маркс описал механизм эксплуатации, в обывательском сознании укрепилась упрощённая картина: все «капиталисты» непременно богаты, успешны и живут за счёт поголовно бедных наёмных работников. Однако и сам Маркс знал, что капиталисты разоряются, что в цеховом феодальном мире за конкуренцию могли и горло перерезать, и что опасность для общества представляют не все владельцы средств производства, а прежде всего успешные крупные капиталисты, способные концентрировать власть и прибавочную стоимость.
В современной России этот миф окончательно рассыпается при взгляде на реальную структуру занятости. Самозанятый фитнес‑тренер без больничных и отпуска, ограниченный годовым доходом в 2,4 млн рублей, — не капиталист, а человек, которого вытеснили из трудовых отношений. Индивидуальный предприниматель, работающий сам на себя (программист, маркетолог, ремонтник), чаще всего не эксплуатирует чужой труд, а продаёт свой. И только те ИП, кто нанимает сотрудников — в белую или в чёрную, — начинают походить на классических капиталистов.
Таким образом, «капиталист» в современной России — это не просто любой владелец бизнеса. Это тот, кто присваивает прибавочный труд других. Массовые же слои самозанятых и микропредпринимателей — это по факту наёмные работники, лишённые социальных гарантий и несущие все риски на себе.
Рантье: от сбережений к эксплуатации
Другой миф касается рантье. Сегодня, когда можно купить акции не вставая с дивана, разница между личными сбережениями и капиталом, приносящим доход, становится всё менее заметной. Но важно одно: получает ли человек дивиденды, эксплуатируя сотрудников акционерного общества, или просто понемногу тратит накопленные деньги?
В российской реальности мелкий рантье с одной‑двумя квартирами — это чаще всего не эксплуататор, а вынужденный управляющий активами. Он меняет краны, общается с жильцами, платит налоги. Если у него 15 квартир — тут уже без наёмных сотрудников или хотя бы управляющей компании не обойтись, и мы приближаемся к капиталистическим отношениям. Банковский вклад на 10–15 млн рублей при нынешней ставке даёт около 100 тыс. рублей в месяц — этого хватит на жизнь, но не делает человека крупным рантье. Скорее это форма пенсионного накопления, при которой вкладчик остаётся за пределами прямых производственных отношений.
Спор о том, являются ли сами деньги орудием эксплуатации, упирается в вопрос о том, как они работают. Если они просто лежат «в кубышке» — это сбережения. Если через банк кредитуют бизнес, эксплуатирующий наёмных работников, — формально их владелец участвует в извлечении прибавочной стоимости, но его роль в управлении отсутствует. И это принципиально отличает его от классического капиталиста.
Советский человек и панк: два типа отказа от накопления
В исходном тексте прозвучала мысль: советский житель (копить не имело смысла из‑за дефицита и отсутствия частной собственности) и панк (сознательно прожигающий жизнь) будто бы оказываются в одном классе леваков. Но это сходство чисто внешнее. Советский человек не копил, потому что не мог — институциональная среда не предполагала долгосрочных частных накоплений как стратегии. Вместо этого государство предоставляло (пусть и с перебоями) жильё, образование, медицину, пенсию. Жизненный горизонт строился не вокруг личного капитала, а вокруг социальных гарантий, рабочего места, очередей и неформальных связей.
Панк же отказывается от накопления идеологически, в условиях капитализма, где накопление — доминирующая норма. Его «прожигание жизни» — это отрицание буржуазной рациональности, но при этом он остаётся внутри капиталистического мира, часто работая за зарплату или перебиваясь случайными заработками. У него нет социального пакета, который был у советского человека, и нет уверенности в завтрашнем дне. Так что если советский человек — продукт нерыночной системы с её гарантиями и ограничениями, то панк — реакция на рынок, лишённый этих гарантий.
Демографический аргумент: Восточный блок vs капитализм
Различие становится ещё более очевидным, если посмотреть на демографические показатели. В странах Восточного блока после Второй мировой войны (за исключением ГДР) суммарный коэффициент рождаемости долгое время держался на уровне 2 и выше — это означало простое воспроизводство населения. Люди рожали детей, создавали семьи, имели долгосрочные планы. В капиталистических странах, особенно в Западной Европе и Японии, рождаемость опускалась ниже уровня воспроизводства уже в 1970–1980‑е годы. Почему?
- Жильё. В соцстранах государство строило доступное семейное жильё (панельные микрорайоны). В капиталистических странах урбанизация происходила через рыночную аренду, которая делала многодетную семью финансово рискованной.
- Социальная инфраструктура. Ясли, сады, продлёнки, пионерские лагеря — всё это позволяло женщинам работать и одновременно растить детей. В капиталистической Европе аналогичная инфраструктура была либо платной, либо скудной.
- Стабильность занятости. Гарантированное рабочее место (пусть и с невысокой зарплатой) давало горизонт планирования. Капиталистическая экономика с её циклической безработицей создавала постоянную неопределённость.
- Идеология. В соцстранах материнство и семья активно поддерживались государством. В либеральном капитализме акцент смещался на индивидуальный успех и карьеру, что отодвигало рождение детей на периферию.
Таким образом, советский человек, не имея частного капитала, обладал социальным капиталом в виде гарантий, позволявших инвестировать в детей. Панк (и шире — маргинализированный человек в позднем капитализме) таких гарантий не имеет. Именно поэтому после распада СССР и перехода к рыночной экономике рождаемость в России и других постсоветских странах рухнула: исчезли не просто сбережения, а сама институциональная среда, делавшая долгосрочное воспроизводство жизни возможным.
Вывод: не в сбережениях дело
Итак, советский человек и панк не являются одним классом, несмотря на внешнее сходство в отказе от частных накоплений. Первый жил в системе, где государство брало на себя функции воспроизводства — жильё, медицину, образование, пенсию. Отсутствие личного капитала компенсировалось общественными фондами потребления и относительной стабильностью. Второй — продукт капитализма, где такие гарантии отсутствуют, а отказ от накопления становится либо вынужденной стратегией (нет ресурсов), либо сознательным бунтом, но в любом случае он не защищён от рыночных рисков.
Различие проходит не по линии «копит — не копит», а по линии институциональных условий воспроизводства жизни. В Восточном блоке эти условия были (пусть с огромными издержками) ориентированы на долгосрочное будущее — на детей, семьи, устойчивость. В капиталистической России, выстроенной на руинах той системы, большинство населения оказалось в положении «панков поневоле»: сбережения обесцениваются, ипотека кабалит, социальные гарантии сведены к минимуму, а горизонт планирования сужается до нескольких месяцев.
Поэтому когда сегодня левые и левацкие движения критикуют капитализм, они апеллируют не к советскому опыту как к идеальному прошлому, а к тем институтам, которые позволяли людям не копить деньги, а жить, рожать детей и чувствовать себя частью общества. В этом смысле советский человек и панк — антиподы: первый был встроен в систему коллективного воспроизводства (как бы она ни критиковалась), второй выпал из неё и вынужден выживать в одиночку.
Вопрос, поставленный в начале, — не роднит ли их отказ от капитала? — получает ответ: нет, не роднит, потому что отказ этот имеет противоположную природу и приводит к противоположным социальным последствиям. Один позволял обществу воспроизводиться, другой фиксирует его упадок. И в этом, возможно, главный урок для понимания того, что такое классы и что такое человеческое благополучие за пределами денежных накоплений.