Дорогие читатели, наш цикл о предвоенных США подходит к своему логическому завершению. В прошлый раз мы с вами узнали, чем окончились выборы 1860 года и почему их результаты в конечном итоге заставили южные штаты принять решение о сецессии. В этой, предпоследней, главе нашей эпопеи мы расскажем об отчаянных попытках спасти Союз, инаугурации Авраама Линкольна и трагической судьбе его извечного соперника Стивена Дугласа. Итак, предлагаю перенестись из солнечного Юга в мрачные кабинеты Вашингтона, ведь там происходили не менее интересные и значимые события.
Ни мира, ни войны
Вести о выходе семи южных штатов из Союза вызвали на Севере довольно неоднозначную реакцию. Она представляла собой причудливую смесь облегчения, гнева, озабоченности и страха, причем именно боязнь дальнейшего развала страны поначалу превалировала над всеми остальными эмоциями. Как писала в те дни одна газета, "Если этот мятеж будет иметь успех, то в ближайшие годы за ним последуют другие". И действительно, по Америке уже поползли слухи, что страна в итоге может распасться на три-четыре независимые республики. Некоторые видные представители деловых кругов Нью-Йорка во главе с мэром Фернандо Вудом, имевшие тесные экономические связи с Югом, даже начали поговаривать об отделении и образовании отдельного города-государства.
Но уже совсем скоро эти настроения переросли в настоящую злость в адрес южан, посягнувших на единство Союза. "Доктрина отделения - это анархия, - убеждала читателей газета из Цинциннати. "Ни у кого нет права на революцию по желанию, - вторило ей издание из Филадельфии. Авраам Линкольн полностью разделял эту точку зрения: "революция есть моральное право каждого, но только если он борется за правое дело. Если у вас нет такого дела, то это уже не право, а просто обычное насилие." По мнению большинства северян, никакого права ни на отделение, ни на революцию у Юга не было. Непосредственным поводом для сецессии стал результат выборов, которые прошли в полном соответствии с Конституцией, и на которых в честной борьбе победил кандидат-республиканец. И как сказал он сам, "необходимо окончательно решить этот вопрос прямо сейчас. Меньшинство не имеет права разрушать государство по своей собственной прихоти".
Но вот как это сделать, было решительно непонятно. У Линкольна и республиканцев, по сути, было три основных варианта: вернуть мятежные штаты в Союз силой, попытаться найти какой-то компромисс (что на деле означало пойти на очередные уступки рабовладельцам), или же просто отпустить их с миром. У каждой из этих альтернатив были свои очевидные последствия. В первом случае это неизбежно привело бы к гражданской войне со значительными жертвами и однозначно настроило бы против Вашингтона весь Верхний Юг и пограничные штаты. Не подлежит сомнению, что если бы федералы первыми начали военные действия, то к конфедератам присоединились бы не только Вирджиния с Северной Каролиной и Арканзасом, но и Кентукки, и, скорее всего, Миссури. Это была бы катастрофа. Второй вариант был неприемлем по внутриполитическим причинам - Север проголосовал за Линкольна именно потому, что он пообещал активно бороться с распространением рабства и покончить с доминированием южан внутри страны. Если бы северные элиты вновь пошли на поводу у плантаторского меньшинства, то это привело бы к полному банкротству партии, а, возможно - и к ее развалу. То же самое бы произошло с ней, если бы она решила пойти и по третьему пути - во-первых, это было бы очевидной капитуляцией перед сепаратистами, а, во-вторых, сохранение единства и целостности государства как раз и является прямой обязанностью президента.
Проблема усугублялась еще и тем, что на тот момент Линкольн никак не мог повлиять на происходящее - до 4 марта 1861 года президентом все еще оставался Бьюкенен. А, как мы помним, все его попытки спасти страну свелись к крайне невразумительному выступлению, в котором он, хоть и осудил сецессию, но при этом признал, что федеральная власть ничего не может с этим поделать. Более того, избранный осенью Конгресс должен был занять в свои места в Капитолии только через год, а что касается текущего состава, то он был настолько сильно разделен по региональному и партийному признаку, что достижение любого компромисса было невероятно трудной задачей. Это, впрочем, не означает, что на Севере не было людей, предлагавших свои способы выхода из сложившегося тупика.
Практически все идеи, которые предлагали северные политики, сводились к трем уже упомянутым нами вариантам. Радикальные республиканцы, естественно, выступили в качестве ястребов и требовали немедленно покончить с мятежом любыми средствами. В первых рядах шли представители Северо-Запада, ведь они просто не могли позволить себе потерять доступ к Миссисипи и к вывозу товаров через порт Нового Орлеана. Они клялись "небом и землей, что (превратят) мятежные штаты в пустыню". Сенатор от Мичигана Захария Чендлер предупреждал, что "без кровопролития нам Союз уже спасти". "Чикаго Трибьюн" считала, что навигация по Миссисипи - это "право наших людей, и они не остановятся ни перед чем, даже если придется стереть Луизиану с карты". Линкольн "должен обеспечить выполнение законов США... любыми средствами", - восклицал один видный огайец.
Сам избранный президент был вполне с этим согласен. В декабре 1860 года он сказал своему личному секретарю Джону Николаю: "обязанность президента - исполнять законы и сохранять наше правительство". Он был уверен, что обеспечение законности и порядка на территории страны не является актом войны против штатов. Но южане думали иначе. Они уже считали себя иностранным государством и не потерпели бы присутствия иностранных войск на своей территории. Если бы федеральные власти попытались, например, собрать портовые налоги на территории южных штатов, то это автоматически означало бы войну. В любом случае, пока у власти был Бьюкенен, этого бы точно не произошло. Да и каким образом можно было призвать мятежников к порядку? Вся регулярная армия США насчитывала на тот момент не более 16 тысяч человек, разбросанных по всей огромной территории страны, и этого количества точно не хватило бы для наведения порядка на Юге. Поэтому вариант силового решения проблемы пока что точно отпадал.
Немалое количество республиканцев предлагало просто оставить сепаратистов в покое. Как ни странно, но большинство аболиционистов придерживалось именно этой точки зрения. Они считали, что если ампутировать больную конечность, отравлявшую весь организм, то Союз, наконец-то, станет той республикой свободы, которой всегда должен был быть. Как сказал Фредерик Дуглас, "если Союз может быть сохранен только путем новых уступок рабовладельцам и новых жертв со стороны негров, то... пусть этот Союз погибнет". Пускай Южная Каролина уходит и словно "ветка, упавшая со здорового дерева, лежит и гниет дальше". С ними были солидарны и многие другие видные общественные деятели Севера. Даже Хорас Грили изначально поддерживал эту линию: "если хлопковые штаты считают, что им будет лучше вне Союза, чем внутри него, то пусть уходят."
Но почему же они были готовы так легко отпустить Юг в свободное плавание? А все просто - им казалось, что вся история с сецессией - это не более чем очередной блеф южан, желающих добиться для себя дополнительных уступок. Как сказал тот же Грили в письме Линкольну, "я не боюсь ничего, кроме очередного позорного отступления свободных штатов.., еще одного тошнотворного компромисса, где мы все потеряем и ничего не получим. Это будет такое унижение, после которого мы никогда более не сможем поднять голову". Редактор "Нью-Йорк Трибьюн" и его единомышленники были уверены - если сейчас проявить твердость, то рано или поздно страсти улягутся, и здравый смысл на Юге возобладает. Это, конечно же, было крайне наивной стратегией, и дальнейшие события это показали. Но покамест многие северяне еще рассчитывали на разум и патриотические чувства своих южных соотечественников.
Оливковая ветвь
Подобные надежды лелеяли и те, кто собирался все-таки поискать какой-то компромисс. В конце концов, удавалось же решить дело миром в 1820-м, 32-м и 50-м годах? Почему сейчас должно было получиться иначе? С высоты нашего с вами послезнания так и хочется посоветовать им посмотреть на результаты выборов, на все события,произошедшие в стране за последние 10 лет, а также напомнить, что таких мастеров политического диалога, как Генри Клей, уже давно не было в живых. Тем не менее, тогда многим еще казалось, что и на этот раз все обойдется. Нужно лишь найти правильный подход к разуму и чувствам южных братьев. В этом им должны были помочь и пограничные штаты, ведь если начнется вооруженное противостояние, то первыми под ударом окажутся именно они.
Но кто должен был возглавить мирные инициативы? Уж точно не президент, окончательно дискредитировавший себя по обе стороны линии Мейсона-Диксона. Поэтому лидеры обеих палат Конгресса взяли дело в свои руки, и каждая из них организовала свой комитет по спасению Союза. Особые надежды возлагались на сенатский Комитет Тринадцати, в который входили такие политические тяжеловесы, как Уильям Сьюард, Бенджамин Уэйд, Стивен Дуглас, Роберт Тумбс, Джефферсон Дэвис и Джон Криттенден. Проблема, однако, была в том, что далеко не все их них искренне желали найти какое-то решение. Если Сьюард и Дуглас были обеими руками за компромисс, то радикальный республиканец Уэйд и сепаратисты Дэвис и Тумбс и слышать не хотели ни о каких уступках. По сути, южане просто тянули время, пока их штаты выходят из состава Союза. Как сказал сам Тумбс, комитет "контролируется черными республиканцами, которые лишь тешат нас несбыточными надеждами". Схожими были и настроения в самих южных штатах. "Плевать мы хотели на все эти компромиссы", - говорил один южнокаролинец. Республиканцы же понимали, что любая сдача позиций будет фактически означать отказ от их платформы, с которой они только что победили на выборах.
Тем не менее, 18 декабря 1860 года неформальный лидер Комитета Джон Криттенден все же предложил свой вариант компромисса, получивший впоследствии его имя. Он заключался в следующем:
1. На всех федеральных территориях севернее параллели 36° 30’ рабство запрещается. На всех к территориях к югу от этой линии", ныне существующих или полученных в дальнейшем", рабство разрешается, и Конгресс не имеет права в это вмешиваться.
2. Конгресс не имеет права отменять рабство в местах, находящихся под его юрисдикцией на территории рабовладельческих штатов (например, в фортах и военных гарнизонах)
3. Конгресс не имеет права отменять рабство в округе Колумбия до тех пор, пока не получит согласия его жителей, а также штатов Вирджиния и Мэриленд.
4. Конгресс не имеет права ограничивать работорговлю между штатами.
5. Конгресс предоставит полную компенсацию хозяевам сбежавших рабов.
6. Ни одна следующая поправка к Конституции не может отменить вышеуказанные положения или наделить Конгресс полномочиями вмешиваться в рабство в штатах.
Сам почтенный сенатор выразил надежду, что теперь "у нас есть прочный фундамент, на котором мы можем восстановить мир и добрососедские отношения между всеми штатами Союза". Однако компромисс Криттендена по сути компромиссом-то и не являлся - все уступки в нем были исключительно односторонними. К примеру, согласно компромиссу 1850 года, Калифорния входила в состав Союза как свободный штат в обмен на принятие Акта о беглых и другие уступки рабовладельческим штатам. Теперь же все 6 пунктов были явно приняты в пользу Юга. Республиканцам предлагалось отказаться от того, за что они голосовали на выборах и смириться с дальнейшим распространением рабовладения. Тем не менее, некоторые лидеры партии, например, Уид и Сьюард, все же были настроены поддержать его, ведь альтернатива могла быть поистине пугающей. Но избранный президент сразу же дал понять, что в таком виде принят он быть не может:
"Не соглашайтесь ни на какой компромисс, связанный с распространением рабства, ведь таким образом мы потерям все, чего добились на выборах. Это приведет к войнам (с соседями) и к образованию новых рабовладельческих штатов... Мы только что выиграли выборы на принципах, которые мы явно изложили народу. Теперь нам заранее говорят, что государство развалится, если мы не сдадимся перед теми, кого сами победили.. Если мы сдадимся, то нам конец. Это будет продолжаться до бесконечности. И года не пройдет, как нам придется вторгаться на Кубу, иначе они снова захотят выйти из Союза".
Следуя совету Эйба, все пятеро республиканцев в Комитете проголосовали против предложения Криттендена. Дэвис и Тумбс также отклонили его - им не нужен был Миссури номер два. Они были согласны только на рабовладельческий кодекс на всех территориях, и ни на что иное. Никто уже не готов был уступать. Как выразился сам будущий президент КША, "Ни один человек уже не может спасти Союз. Все хлопковые штаты уходят." Ему вторил и видный луизианский политик Иуда Бенджамин: "мы уже не сможем прийти ни к какому соглашению". В итоге компромисс был побежден со счетом 7-6. Попытка Старого Джона спасти страну провалилась.
Тем не менее, на этом усилия по поиску выхода из кризиса не закончились. 4 февраля в Вашингтоне собралась так называемая "мирная конференция", созванная по предложению Вирджинии. Ее председателем стал видный гражданин этого штата и бывший президент Джон Тайлер. Его Случайность надеялся, что титул бывшего главы государства и огромный авторитет Старого Доминиона заставят собравшихся договориться хоть о чем-то, но просчитался. Конференцию с самого начала преследовали неудачи. Все отделившиеся штаты, а с ними и Арканзас, отказались приезжать. Пятеро северных штатов также не прислали своих представителей - Мичиган, Висконсин и Миннесота из-за нежелания их республиканского большинства участвовать в этом фарсе, а Калифорния и Орегон - из-за огромных расстояний. После трехнедельных дискуссий делегаты не нашли ничего лучше, как представить на суд Конгресса все тот же Компромисс Криттендена, правда, слегка измененный в пользу Севера - линия 36° 30’ относилась лишь к существующей территории США, а чтобы принять с состав страны новые, требовалось заручиться поддержкой большинства сенаторов как рабовладельческих, так и свободных штатов. Надо ли говорить, что этот Франкенштейн не имел никаких шансов на успех и позорно провалился в Сенате со счетом 28-7. Палата же и вовсе отказалась голосовать по этому поводу.
Последнюю попытку вручить Югу оливковую ветвь предпринял так называемый Комитет Тридцати Трех, собранный Палатой представителей. Во-первых, он предложил немедленно принять в Союз на правах рабовладельческого штата Нью-Мексико. Однако рабов в этом захолустном уголке страны было ничтожное количество, а пустынный засушливый климат не позволял развернуться там плантационному хозяйству, поэтому всем было очевидно, что южане на эту удочку не клюнут. Так и произошло - Палата проголосовала против - 115-71, причем проект отвергли как южные демократы, так и республиканцы. Во-вторых, члены комитета выпустили резолюции о неукоснительном соблюдении Акта о беглых и отмене всех законов штата, противоречащих ему. Этот документ был принят Конгрессом, но проблема была в том, что он по сути не имел никакой юридической силы. Всем было ясно, что никто на Севере ему следовать не будет. Ну и, наконец, 28 февраля Комитет родил на свет очередную, 13-ю поправку к Конституции, которая гласила:
"В Конституцию не будут вноситься никакие поправки, которые позволяли бы Конгрессу упразднять или вмешиваться в деятельность его внутренних институтов в пределах любого штата, включая законы о лицах, привлекаемых к труду или службе в соответствии с законами вышеуказанного штата."
Фактически эта витиеватая формулировка означала, что Конгресс не имеет никакого права трогать рабство в тех штатах, где оно уже существует. Это вполне устраивало многих республиканцев, включая Линкольна, ведь они выступали в первую очередь за ограничение распространения "особого института", а не за полную его отмену. В итоге 28 февраля документ, известный также как Поправка Корвина, был одобрен Палатой Представителей, а 2 марта - Сенатом, набрав необходимые две трети голосов. Оставалось лишь ратифицировать его во всех штатах, но вот как раз этого-то заксобрания сделать и не успели. О причине этого мы поговорим позже, а пока лишь отметим, что в итоге, в 1865 году, вместо Поправки Корвина свет увидела другая 13-я поправка, имевшая абсолютно противоположное содержание. Она окончательно запретила рабство на всей территории страны, навсегда покончив с институтом, мучившим Штаты на протяжении 90 лет. Впрочем, это уже совсем другая история.
Итак, все попытки уладить кризис дипломатическим путем провалились. Республиканцы не собирались отказываться от своей победы на выборах и снова идти на уступки Югу, чтобы через пару лет все повторилось. Южан также абсолютно не устраивало ни сохранение рабства у себя дома, ни повторение 1820 или 1850 года. Им нужны были безусловные гарантии распространения рабовладения на все территории и возможность прирастать новыми землями за счет соседей. Этого им, конечно же, никто пообещать не мог. Слишком далеко зашел раскол между двумя частями страны, слишком многое уже было сделано, чтобы интересы Севера и Юга стали абсолютно противоположными. Непрерывное расширение страны и нараставшие различия в экономике, культуре и образе жизни породили такие противоречия, которые не в силах был решить ни один саммит, ни одна конференция, ни один закон. Радикалы с обеих сторон готовились к открытому противостоянию, а остальные с тревогой ожидали, что же будет дальше. Вот в такой безрадостной атмосфере на свой пост заступал 16-й президент США Авраам Линкольн.
"Привет вождю!"
Еще до того, как состоялась его инаугурация, Честному Эйбу
пришлось столкнуться со множеством государственных задач самого
разного масштаба. Будучи формальным лидером своей партии, он постоянно поддерживал связь с республиканскими сенаторами и конгрессменами. Он провел множество встреч и написал огромное количество писем, в которых призывал товарищей твердо следовать намеченному курсу и не идти ни какие уступки сепаратистам. При этом ему необходимо было продемонстрировать всем колеблющимся северным и пограничным штатам, что он готов учитывать их интересы и ни в коей мере не является опасным радикалом, каким его малюют на Юге.
И самой лучшей возможностью доказать это было назначить в свой будущий кабинет представителей самых разных регионов и партийных фракций. Надо отметить, что лидеры обеих противоборствующих сторон с умом подошли к выбору министров и в целом неплохо справились с этой непростой задачей. Джефферсон Дэвис сформировал свое правительство таким образом, чтобы каждому конфедеративному штату достался свой портфель. Единственным штатом, не получившим назначения, был Миссисипи, но ведь его представлял сам президент, и он посчитал, что этого будет вполне достаточно.
Примерно той же логике следовал и Авраам Линкольн. Он начал с того, что пошел на беспрецедентный шаг, предложив должности в кабинете своим недавним соперникам на республиканской конвенции. Самый престижный пост госсекретаря получил Уильям Сьюард, министерство финансов - Салмон Чейз, Эдвард Бэйтс стал генеральным прокурором, а Саймон Кэмерон - военным министром. Последнее назначение вызвало массу споров, ведь коррумпированность пенсильванца была известна всем, но, по сути, у Эйба не было другого выбора. Люди Кэмерона поддержали его в свое время на конвенции, и теперь пришло время платить по счетам. Сьюард, примерявший на себя роль своеобразного премьер-министра, также был недоволен назначением радикала Чейза и даже пригрозил Линкольну, что откажется от своего поста, если Чейз останется в кабинете. Однако тот не купился на этот блеф и сразу дал понять, кто теперь в доме хозяин. Сьюард, в конце концов, смирился, хотя и продолжил гнуть свою линию. Впрочем, уже совсем скоро эти два выдающихся политика нашли общий язык, и Сьюард со временем превратился в ближайшего союзника и даже друга нового президента. Северо-Запад получил своего человека в лице министра внутренних дел Калеба Смита, янки из Коннектикута Гидеон Уэллс был утвержден в качестве морского министра, а пост главного почтмейстера достался представителю влиятельной мэрилендской семьи Монтгомери Блэру.
За исключением Кэмерона, замененного в начале 1862 года на гораздо более честного и компетентного Эдвина Стэнтона, состав кабинета оставался стабильным на протяжении всего первого срока Линкольна. А вот правительство Конфедерации, напротив, отличалось высокой текучестью кадров, и лишь морской министр Стивен Мэллори оставался на своем посту до конца войны. Многие историки видят причину этого в непростом характере Джеффа Дэвиса, его любви к микроменеджменту и нежелании делегировать полномочия. Это приводило к постоянным трениям с подчиненными и частым отставкам министров, не желавших терпеть постоянное вмешательство президента в их епархии. По мнению Дорис Гудвин, одного из ведущих биографов Честного Эйба, он проявил гораздо больше мастерства в управлении своим кабинетом и за короткий срок превратил своих бывших политических соперников в преданных союзников, чем Дэвис похвастать не мог.
Покончив с необходимыми формальностями, Линкольн начал готовиться к отъезду в Вашингтон. 11 февраля он покинул Спрингфилд, чтобы совершить большое турне по городам Севера и лично поприветствовать людей, голосовавших за него в ноябре. Он не знал, что больше ему никогда не доведется увидеть свой дом. Турне проходило в весьма напряженной обстановке - повсюду циркулировали слухи о готовящемся покушении на президента, и, по настоянию сотрудников детективного агентства Пинкертона, ему пришлось согласиться на дополнительные меры безопасности. Так, вместо того, чтобы произнести речь в Балтиморе, где большинство жителей симпатизировало сепаратистам, он приехал в город ночью и тайно пересел на другой поезд, направлявшийся в столицу. Эйб был крайне недоволен, что он пробирается в Вашингтон "словно вор", но выбора у него не было. Слишком много угроз поступало в его адрес, и игнорировать эти сигналы было никак нельзя.
23 февраля избранный президент прибыл в Вашингтон и провел следующие дни в бесконечных встречах с видными политиками и другими официальными лицами. В их числе были и его соперники на выборах Брекенридж, Белл, и, конечно, Стивен Дуглас. Несмотря на то, что два иллинойца были давними противниками, они питали друг к другу подлинное уважение, и Дуглас на встрече заявил: "Чтобы не случилось, я с Вами, господин президент. Да благословит Вас Бог!" Эйб был тронут и заверил Маленького Гиганта, что "Хотя опасность реальна, с такими друзьями нам нечего бояться."
Наконец, наступило 4 марта, день инаугурации. Под звуки оркестра, игравшего "Привет вождю", Авраам Линкольн покинул отель "Уиллард", где проживал все эти дни, и сел в экипаж, где его по традиции уже ожидал уходящий президент Джеймс Бьюкенен. По свидетельству очевидцев, его "бледное лицо выражало лишь усталость". Улыбнувшись своему преемнику, Бьюкенен тихо произнес: "Сэр, если вы также счастливы, вступая в должность, как я, покидая ее, то вы на самом деле счастливый человек". Пожалуй, никто иной не смог бы лучше выразить чувства разочарования, и вместе с тем, облегчения, овладевавшие человеком, которого многие считают худшим президентом в истории США. Был ли он на самом деле так плох? Пожалуй, нет. Мы много (и заслуженно) критиковали Бьюкенена на страницах нашего цикла, но его главная проблема заключалась в том, что он просто оказался на высшем посту в крайне неудачное время. В иных условиях он был бы просто еще одним из череды проходных президентов, коих за всю историю страны было превеликое множество. Но тогда Америке требовался не просто еще один глава государства, а настоящий лидер, способный объединить народ и повести его за собой. И, конечно же, Джеймс Бьюкенен таким лидером не был. Главный вопрос, который задавали себе американцы в те дни, был, является ли таким человеком Авраам Линкольн?
МУЗЫКАЛЬНАЯ ПАУЗА
Трек - Hail to the Chief. Исполнитель - United States Coast Guard Band
Hail to the Chief (Привет вождю) - патриотическая мелодия, традиционно исполняемая на мероприятиях, в которых принимает участие президент США. По сути, представляет собой личный гимн главы государства. Во время Гражданской войны пользовался большой популярностью как в Союзе, так и в Конфедерации
Ответ на него страна должна была получить совсем скоро. А пока кортеж выдвинулся к Капитолию, где и должна была пройти церемония. Тысячи людей приехали в город, чтобы воочию лицезреть инаугурацию первого президента-республиканца, и принятые меры безопасности были беспрецедентными. Охрану обеспечивал лично главнокомандующий Армией США Уинфилд Скотт, который заявил: "Я гарантирую безопасность президента. Если потребуется, я установлю пушки на обоих концах Пенсильвания-авеню, и если кто-нибудь из джентльменов из Мэриленда или Вирджинии... высунет голову или хотя бы посмеет поднять палец, я разнесу их к чертовой матери!" И старый вояка сдержал свое слово - он собрал 650 солдат регулярной армии, снабдил процессию внушительным эскортом, разместил стрелков на крышах и в окнах зданий и даже установил батарею легких орудий на Капитолийском холме. В результате, все мероприятие прошло без сучка и задоринки, и, если кто из собравшихся и задумывал неладное, никакого шанса осуществить это у него не было.
Наконец, примерно в час дня кортеж прибыл к Капитолию, и Линкольн, забравшись на трибуну, произнес традиционную инаугурационную речь, в которой недвусмысленно дал понять, что не потерпит развала Союза, но при этом призвал южан к миру и заверил их, что не собирается использовать против них силу, если только те сами не начнут агрессивные действия:
"Среди жителей Южных штатов, по-видимому, существует опасение, что приход к власти республиканской администрации поставит под угрозу их собственность, их мир и личную безопасность. Для таких опасений никогда не было разумных оснований... Я не собираюсь... вмешиваться в институт рабства в штатах, где оно существует. У меня нет на это ни законного права, ни малейшего желания.
... ни один штат не может по своему хотению законно выйти из состава Союза, все постановления и заявления на этот счет являются юридически ничтожными, а все насильственные действия любого штата против правительства США будут считаться мятежом... Я прошу воспринимать эти слова не как угрозу, а как официальное заявление, что Союз будет защищать себя в соответствии с Конституцией. При этом не должно быть кровопролития или насилия. Их и не будет, если только федеральные власти не будут к этому принуждены. Власть, доверенная мне, будет использована для удержания, оккупации и владения имуществом, принадлежащем правительству, а также для сбора налогов и пошлин. Но помимо этого, не будет никакого вторжения, никакого применения силы против народа где бы то ни было.
Сама идея отделения является анархией... Власть меньшинства абсолютно недопустима. Если мы отвергнем принцип большинства, то нас ожидают лишь анархия и деспотизм...
Мы не враги, а друзья. Мы не должны быть врагами. Хотя страсти, возможно, и натянули наши узы привязанности, они не должны разрывать их . Мистические струны памяти, протянувшиеся от каждого поля боя и могилы патриота к каждому живому сердцу и домашнему очагу по всей нашей большой стране, снова зазвучат, когда их коснутся... добрые ангелы, составляющие нашу природу."
Среди почетных гостей, присутствовавших на церемонии, был и Стивен Дуглас. Когда Линкольн только начал свое выступление, внезапно поднялся сильный ветер, и Эйб тщетно пытался собрать разлетевшиеся листы бумаги, при этом удерживая свой высокий цилиндр. Тогда ему на помощь пришел Дуглас, забравший у него головной убор со словами: "Если я не могу быть президентом, то я хотя бы могу подержать Вашу шляпу". Это был не просто жест вежливости - таким образом Маленький Гигант продемонстрировал всей стране, что готов быть с новым президентом до конца. В последующие дни Дуглас неоднократно заявлял, что полностью поддерживает его попытки сохранить страну: "Я буду выступать против новой администрации по тем вопросам, что разделяли наши партии в прошлом. Но в одном - а именно, в деле сохранения Союза, я с ним!" .
Поддержка лидера оппозиции очень многое значила для Линкольна в такой непростой момент но, к сожалению, очень скоро этой идиллии настал конец. Всего через три месяца, 3 июня 1861 года, Стивен Дуглас скоропостижно скончался от цирроза печени, вызванного чрезмерным употреблением алкоголя и сильными нервными переживаниями. В своем последнем публичном выступлении 1 мая он говорил: "Сейчас есть лишь те, кто за Соединенные Штаты, и те, кто против них. В этой войне не может быть нейтралов, только патриоты и предатели". И теперь весь Север скорбел об утрате знаменитого политика, который в глазах многих был "последним потомком великого Джексона". Как говорилось в одной из его эпитафий, "Мистер Дуглас посвятил свою жизнь спасению республики, сохранению Союза и соблюдению Конституции". Можно сколько угодно обвинять его в участии в мутных схемах, жажде наживы и использовании служебного положения в собственных интересах. Все эти упреки будут справедливыми, но в критические моменты Маленький Гигант проявил свои лучшие качества, а именно - принципиальность и искренний патриотизм. Его уход стал для Демократической партии тяжелым ударом, от которого она не могла оправиться еще очень долго. Но главное - она лишила президента ценного союзника и друга, без которого ему было крайне тяжело договориться со своими политическими оппонентами. В последующие тяжелые годы многие американцы с теплотой вспоминали этого противоречивого и сложного, но вместе с тем выдающегося человека, одними из последних слов которого были: "нельзя быть настоящим демократом, не будучи при этом верным патриотом своей страны".
Но пока что об этом, естественно, никто знать не мог. Сразу после окончания речи должна была состоятся процедура принятия присяги, которую проводил никто иной, как председатель Верховного Суда Роджер Тони, всего несколько лет назад вынесший решение по делу Дреда Скотта. Несмотря на личную неприязнь к Линкольну, престарелый судья, напоминавший, по словам очевидца, "живой труп", все же исполнил свой долг, и Авраам Линкольн был официально провозглашен шестнадцатым президентом Соединенных Штатов.
Его обращение к нации вызвало в стране довольно неоднозначную реакцию. Каждый услышал в ней то, что хотел услышать. Республиканцы в целом были довольны, отмечая "твердость" и вместе с тем "умеренность" нового президента. Северные демократы и жители пограничных штатов хвалили его за "здравомыслие и консерватизм". А вот многие конфедераты, что неудивительно, сочли его речь "объявлением войны". Остальные же и вовсе не обратили на нее никакого внимания, считая, что дела Союза их более не касаются. Как бы то ни было, выступление получилось довольно сильным и, казалось бы, должно было выиграть для Линкольна немного времени, чтобы наладить работу правительства и определиться с дальнейшими действиями. На деле же, времени у него не оставалось совсем. Когда на следующий день он, наконец, вошел в свой кабинет в Белом Доме, на столе его уже поджидало донесение от майора Роберта Андерсона, командира гарнизона форта Самтер в бухте Чарльстона. Майор докладывал, что запасов у него осталось всего на несколько недель. Действовать нужно было немедленно.
Но о том, что же предпринял Авраам Линкольн, и как на это ответили конфедераты, мы расскажем в следующей, заключительной главе нашего цикла. Потерпите еще чуть-чуть, ведь развязка уже близка! Спасибо за внимание и всего вам доброго!