Телефон зазвонил в половине третьего. Я ещё не спал — смотрел какой-то дурацкий фильм, чтобы отвлечься от мыслей. На экране высветилось: «Дочь». Сердце ёкнуло. В такое время дети не звонят просто так.
— Папа, тут мужики. С ружьями. Мать пьяная, не встаёт. Братик плачет.
Голос дочери в телефонной трубке звучал так, будто она говорит из преисподней. Тихо, сдавленно, с присвистом. Я вскочил с дивана, опрокинул чашку с чаем. Она не заметила.
— Ты где сейчас? — спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает липкая, злая тошнота.
— В доме. Я забилась в кладовку. — Шёпот, сквозь который слышно, как она дрожит. Зубы стучат, я это слышу даже через динамик. — Они орут, папа. Дядька Вова привёл своих, они с охоты, пьяные все. Мать валяется на кухне, даже не шевелится. А Мишка плачет, он в кроватке, его никто не слышит. Я его не могу забрать, они там…
— Кто там, дочка? — Мой голос стал чужим, каким-то стальным. — Перечисли.
— Вован, дядька Коля, ещё двое… я не знаю. Они из ружей стреляли во дворе. Я думала, что в нас стреляют. Папа, я так испугалась…
Я закрыл глаза, представил. Восемь лет. Восемь лет — это же совсем ребёнок. А она там, в кладовке, среди веников и старых тряпок, слушает пьяные голоса.
— Слушай меня внимательно, — сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Не высовывайся. Запрись изнутри. Я сейчас всё решу.
— Папа, он сказал, что кота повесит. Серого. Прямо сейчас. Они смеялись и говорили: «Ваньку-встаньку сделаем». Я боюсь, они убьют кота.
— Забудь про кота, мать твою! — рявкнул я, и она всхлипнула. Я тут же осёкся, вцепился пальцами в край стола. — Прости. Прости меня. Я не на тебя. Ты слышишь? Я не на тебя. Я приеду. Я сейчас позвоню тёте Гале. Ты знаешь, где она живёт?
— Рядом. Через два дома. Только там забор высокий…
— Если сможешь, возьми Мишку и беги к ней. Если нет — сиди тихо. Запрись и не выходи, что бы ни случилось. Поняла?
— Поняла. Папа, а если они дверь сломают?
Я услышал в её голосе такую взрослую, такую страшную серьёзность, что у меня внутри что-то оборвалось.
— Не сломают. Я быстро. Ты только не выходи. Ты поняла? Я люблю тебя.
— И я тебя. Папа, приезжай быстрее. Пожалуйста.
Связь оборвалась.
Я ещё секунду стоял, глядя на стену, на которой висела фотография: я, дочь и Катя в прошлом году на море. Все улыбаются. Счастливые. Потом меня словно прорвало.
---
Катя вышла из спальни уже одетая. Я даже не слышал, как она встала.
— Что случилось? — спросила она, хотя по лицу было видно, что она всё поняла.
— Дочь звонила. В доме пьяные мужики с ружьями. Бывшая в отключке. Мишка орёт в кроватке, а она в кладовке прячется.
Катя побледнела. Не заплакала, не заохала — просто стала белой, как полотно.
— Сейчас выезжаем, — сказала она и развернулась к шкафу.
— Кать, ты останешься.
Она обернулась так резко, что я даже отшатнулся.
— Ты сейчас серьёзно? — Глаза у неё сузились, голос стал тихим и страшным. — Ты хочешь сказать, что я должна сидеть здесь и ждать, пока ты туда поедешь один? Пока твоя дочь, которая меня мамой называет, сидит в кладовке с пьяными ублюдками за стенкой?
— Там могут быть стволы. Я не знаю, что там начнётся.
— А я знаю, что будет, если я останусь. Я поседею за эту ночь. Я сойду с ума. Я лучше буду рядом и буду тебя тормозить, если ты полезешь в пекло. Саша, я не могу остаться. Не заставляй меня.
Я посмотрел в её глаза. Там был страх, но была и такая решимость, которую я видел только раз — когда она на моих глазах вытащила из-под колёс машины чужого ребёнка, рискуя собой.
— Одевайся, — сказал я. — Только если начнётся заваруха — ты в машине. Даже не высовывайся. Обещай.
— Обещаю. — Она на ходу натягивала джинсы. — Только садись за руль. Я позвоню участковому и опеке, пока ты гонишь.
— Участкового я уже набрал.
— А опеку? Надо и опеку. Если мы детей забираем, надо всё сделать чисто. Чтобы потом не отсудили обратно. Светка очухается и передумает — и что тогда?
Я посмотрел на неё. Вот за это я её и любил. За эту железную хватку под мягкой оболочкой.
— Завтра наберу, ночью уже никто не ответит.
— Ответят, — сказала она, уже тыкая в телефон. — Дежурные есть везде. А ты ключи взял? Документы?
— Взял.
— Поехали.
---
Мы вылетели на трассу. Я гнал под сто пятьдесят, рискуя словить «письмо счастья», но мне было плевать. Катя сидела рядом, молча держалась за ручку над дверью. Потом, через час, я заметил, что она тихо плачет.
— Ты чего? — спросил я, не сводя глаз с дороги.
— Я представить боюсь, что она там чувствует. Она же совсем маленькая. Она там одна, в темноте, а эти… — Катя всхлипнула и тут же взяла себя в руки. — Знаешь, что самое страшное? Что её родная мать валяется в отключке и не слышит, как её дочь боится умереть.
— Не надо. Не сейчас.
— А когда? Когда мы приедем и я увижу её? Мне нужно сейчас это пережить, чтобы при ней быть сильной. Ты понимаешь?
Я промолчал. Что я мог сказать? Что сам боюсь? Что каждую минуту представляю, как они ломают дверь кладовки?
— Ты позвонила в опеку? — спросил я, чтобы сменить тему.
— Да. Сказали, что свяжутся с местными. Будут утром. Саша, они сказали, что если дети в опасности, изымут немедленно. Но нам нужно будет временно оформить опекунство над Мишкой.
— Над кем?
— Над Мишкой. Над пацаном. Над тем, чей ты отец по бумагам, но не по крови. Или ты хочешь его там оставить?
Я сжал руль так, что побелели костяшки.
— Он мне не сын, Катя.
— А кто он? — Голос Кати стал жестче, хотя она и не повышала тона. — Он двухлетний ребёнок, которого сейчас, может быть, эти уроды из кроватки вытащили и кидают по пьяни. Или он лежит в мокрых пелёнках и орёт, а никто не слышит. Ты хочешь его там оставить? Скажи прямо. Я хочу услышать твои слова.
— Ты знаешь, что не хочу.
— Тогда не говори, что он тебе не сын. Потому что если ты его сейчас заберёшь, он станет твоим. И не будет никакой разницы. Ты понял меня?
Я молчал. Она выдохнула, положила руку мне на колено.
— Прости. Я не хотела на тебя давить. Просто… я люблю этого пацана. Я видела его два раза, а он уже в моём сердце. Потому что он никому не нужен. Кроме тебя. И кроме меня.
— С чего ты взяла, что я ему нужен?
— А кто ещё? У него есть Вован, который обещал повесить кота? Или мать, которая в отключке? Саша, ты единственный взрослый в его жизни, у которого есть совесть. Это большая ответственность, я знаю. Но мы справимся.
Я промолчал, но руку с руля не убрал. И она не убрала свою.
---
Зазвонил телефон. Николаич.
— Егоров, я на месте, — голос у него был усталый, прокуренный. — Детей вытащил. Твоя дочка сама выбежала с пацаном на руках, я их в машину посадил. Живые, целые. Сейчас у меня в кабинете сидят.
— А эти? — спросил я, чувствуя, как отпускает напряжение в шее.
— Разбежались, как крысы. Учуяли ментовку, посоображали, что дела плохи. Только Вован остался, но он тоже в кусты слинял, когда я приехал. Оружие, правда, не нашли. Наверное, с собой унесли. Егоров, я их не накрыл с поличным, ты понимаешь? Если они заявление не напишут, я их прижать не смогу.
— Я напишу.
— Тогда приезжай. И гони, тут такое… короче, приедешь — увидишь. Твоя бывшая в истерике, опека уже подтянулась. Скандал на всю улицу.
Я сбросил вызов.
— Что? — спросила Катя.
— Дети у участкового. Целы.
Она выдохнула так, словно её всю ночь душили. Потом отвернулась к окну, и я увидел, как её плечи затряслись. Она плакала молча, чтобы я не слышал.
— Кать…
— Не надо. Я сейчас. Всё хорошо. Просто… я так испугалась. Так испугалась, Саша.
Я протянул руку, нашёл её ладонь. Она сжала мои пальцы, и мы поехали дальше — молча, держась за руки, как будто это могло защитить нас от всего, что случилось и что ещё случится.
---
Мы въехали в деревню, когда уже начало светать. У дома участкового стояла знакомая «Нива» и ещё две машины — опека.
Кабинет был прокурен до синевы. Николаич сидел за столом, крутил ручку. Напротив, на стульях, сидели мои дети. Дочь — бледная, с красными глазами, но сухая. Она не плакала. А рядом Мишка — двухлетний, в мокрых штанах, с опухшим от слёз лицом, и он смотрел перед собой как-то странно, не мигая.
Дочь увидела меня первой. Она вскочила, бросилась на шею, и я почувствовал, как её тонкие руки обхватывают меня, как она дрожит всем телом.
— Папа. Папочка. Я знала, что ты приедешь. Я знала.
— Тише, тише, — сказал я, гладя её по голове. — Всё хорошо. Ты жива, ты цела. Ты молодец. Ты самая смелая девочка на свете.
— Я думала, они меня найдут, — прошептала она мне в плечо. — Они ходили мимо кладовки два раза. Я зажимала рот рукой, чтобы не дышать. А Мишка орал, и я думала, что они пойдут на его крик и найдут меня.
— Не нашли же.
— Не нашли. Потому что я кота держала, чтобы он не мяукал. Я ему рот зажала, а он царапался. Смотри, папа, — она протянула исцарапанные руки.
Я смотрел на эти царапины и чувствовал, как внутри поднимается такая волна злости, что я еле сдерживаюсь.
— Кот где?
— Тётя Галя забрала. И Мишку она хотела забрать, но он не дался, орал, тогда я сама его вынесла. Папа, а почему мама не вставала? Я её трясла, я её водой полила, а она не вставала. Я думала, она умерла.
— Не умерла. Она просто… она заболела.
— Она пьяная, папа. Я знаю, что это значит. Я не маленькая. Она пьяная, а эти мужики пришли, и она не могла их выгнать. Это она виновата?
Я не знал, что ответить. Катя подошла к нам, обняла дочь с другой стороны.
— Никто не виноват, кроме тех, кто пришёл с ружьями, — сказала она тихо. — Твоя мама сделала неправильно, но она твоя мама. И она тебя любит. Просто сейчас она не может о тебе позаботиться. Поэтому мы здесь.
Дочь посмотрела на Катю, потом на меня.
— Вы нас заберёте? Обоих? И Мишку?
— И Мишку, — сказал я.
Она прижалась ко мне крепче.
В углу кабинета сидела моя бывшая жена. Светлана. В грязной кофте, с растрёпанными волосами, с лицом, опухшим от алкоголя и слёз. Рядом с ней стояли две женщины из опеки — одна постарше, в тяжёлом пальто, другая молодая, с блокнотом.
— Я не могу его выгнать, — причитала Светлана, обращаясь к опекуншам. — Вы его видели? Он же здоровый, как бык. Он придёт обратно, он меня убьёт.
— А дети? — резко спросила старшая из опеки. — Вы про детей подумали? У вас в доме пьяная оргия, оружие, ребёнок в мокрых пелёнках орал всю ночь, а вы валялись в отключке.
— Я не валялась! — вдруг закричала Светлана. — Я работаю! Я почтальоном, знаете, сколько я хожу? А он пришёл с охоты, нажрался, друзей привёл… Я что, виновата, что он меня силой держит?
— Вы алкоголичка, — отрезала старшая. — И детей вам доверять нельзя. Вы слышите, что ваша дочь говорит? Она вас водой поливала. Она боялась, что вы умерли. А вы даже не проснулись.
Светлана посмотрела на дочь. В её глазах появилось что-то живое, больное.
— Ленка, — позвала она. — Доченька, прости меня. Я не хотела. Я не специально.
Дочь смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чему я не мог найти названия. Не ненависть. Не обиду. Просто огромную, взрослую усталость.
— Мам, — сказала она ровно. — Ты каждый раз так говоришь. А потом опять.
Светлана закрыла лицо руками и зарыдала. Я видел, как трясутся её плечи, и не мог выдавить из себя ни капли жалости. Только холод. Страшный, глухой холод.
— Света, — сказал я. — Ты как?
Она подняла на меня заплаканные глаза.
— Забери их, Саша. Пожалуйста. Я не справлюсь. Ты видишь, я не справляюсь. А он… если он вернётся… он их убьёт. И меня убьёт. Я знаю.
— А ты? — спросил я. — Ты что будешь делать?
— А что я? — Она горько усмехнулась. — Поживу как-нибудь. Может, в другой город уеду. Не знаю.
Николаич подошёл к столу, закурил новую сигарету.
— Света, — сказал он, — ты хоть понимаешь, что если ты сейчас откажешься от детей, обратно ты их не получишь? Опека не отдаст.
— Понимаю, — сказала она тихо. — Но так лучше. Им будет лучше.
— А Мишка? — спросил я. — Он тебе сын. Ты его родила. Ты его отдаёшь?
Она посмотрела на меня, и в её глазах вдруг вспыхнула искра прежней Светки, той, что ждала меня из армии с фотографией на груди.
— А что я ему дам? — спросила она, и голос её дрогнул. — Жизнь среди пьяных морд? С Вованом, который его бить начнёт, как только подрастёт? Я ему дать ничего не могу. А ты можешь. Ты можешь, Саша. Я знаю. Потому что ты… ты всегда был лучше меня.
Я стоял и молчал. Катя подошла ко мне, взяла за руку.
— Мы их заберём, — сказала она твёрдо. — Обоих. И кота.
— Ты кто? — спросила Светлана, глядя на неё с какой-то странной смесью благодарности и ревности.
— Жена его, — сказала Катя. — И мать его детей. Теперь уже всех.
Светлана кивнула, будто только этого и ждала.
— Ну и ладно, — прошептала она. — Ну и правильно.
---
Мы вышли на улицу. Солнце уже поднялось над степью, но было холодно. Дочь несла кота, завернутого в куртку. Кот не вырывался, только смотрел по сторонам жёлтыми глазами.
— Папа, — сказала дочь, когда мы подошли к машине. — А Мишка меня спросил, кто ты. Я сказала, что ты мой папа. А он сказал: «А мой где?». Что ему ответить?
Я посмотрел на пацана. Он сидел на руках у Кати, привалившись к её плечу, и смотрел на меня настороженно, как зверёк, который не знает, ждать от человека удара или хлеба.
— Скажи ему, что я теперь его папа, — сказал я. — Если он хочет.
— Он хочет, — уверенно сказала дочь. — Он просто боится. Он всех боится теперь.
Я подошёл к Кате, протянул руки к Мишке.
— Дай-ка.
— Он не пойдёт, — сказала Катя. — Он к чужим не идёт.
— Я не чужой.
Я взял пацана на руки. Он напрягся, вытянулся струной, но не заплакал. Просто смотрел мне в лицо своими большими, испуганными глазами.
— Привет, Мишка, — сказал я. — Поехали с нами. У нас там дом. Кот будет, игрушки. Девочки. Хочешь?
Он молчал. Потом вдень протянул руку и потрогал мою щёку.
— Ты бородатый, — сказал он тихо.
— Бородатый, — согласился я. — Тебе нравится?
— Не знаю.
— Ничего, узнаешь. Поехали?
Он кивнул. Один раз. И прижался ко мне.
Я понёс его к машине. Катя шла рядом, держала меня под локоть, будто боялась, что я упаду. Дочь бежала впереди с котом. Кот вырвался, прыгнул на капот, сел там, облизнулся и принялся умываться.
— Смотрите, — сказала дочь. — Кот тоже хочет домой.
— Поехали домой, — сказал я.
---
Мы ехали по трассе. Мишка уснул у Кати на руках. Дочь сидела сзади, гладила кота и смотрела в окно. Катя молчала, но я чувствовал её взгляд.
— Остановись, — сказала она через полчаса.
— Зачем?
— Остановись, Саша.
Я съехал на обочину, заглушил двигатель. Она повернулась ко мне.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально.
— Не ври. Я вижу, что ты весь дрожишь.
— Это адреналин.
— Это страх. Ты боишься, что не справишься. Я права?
Я молчал. Она положила руку мне на плечо.
— Саша, посмотри на меня.
Я посмотрел.
— Мы справимся, — сказала она. — Ты не один. Я с тобой. Мы уже справились. Мы их вытащили. Дальше будет проще.
— А если не будет?
— Будет. Потому что мы будем стараться. Каждый день. Просто будем делать то, что нужно. Кормить, одевать, водить в садик и школу. Любить. Это не так сложно, как кажется.
— Ты уверена?
Она усмехнулась.
— Я не уверена ни в чём. Кроме одного: если бы мы их не забрали, мы бы себя не простили. Всю жизнь. Так что выбора у нас не было. А если выбора нет — значит, всё будет хорошо.
Я посмотрел в зеркало заднего вида. Дочь спала, обняв кота. Мишка сопел у Кати на руках. В машине было тепло и тихо.
— Кать, — сказал я. — Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что поехала. За то, что не побоялась. За то, что сказала «поехали». Если бы не ты…
— Если бы не ты, — перебила она. — Ты же сам сел за руль. Ты же сам сказал, что забираешь их. Я просто рядом.
— Этого достаточно.
Она посмотрела на меня, и в её глазах были слёзы. Но она улыбалась.
— Поехали домой, — сказала она. — Дети голодные.
Четыре года спустя
Я стою на кухне и режу салат. На плите греется суп. Катя на работе, приедет через час. Дочь делает уроки в своей комнате. Младшая, наша общая с Катей, спит в кроватке.
А Мишка сидит на полу в коридоре и надевает ботинки. Ему шесть. Он собирается гулять.
— Пап, — кричит он. — А я могу кота взять?
— Можешь. Только на поводке.
— Коты на поводке не ходят!
— Этот ходит. Смирись.
Он смеётся, возится с котом. Кот, серый, толстый и наглый, подставляет пузо, но не даётся. Они борются.
Я смотрю на них и вспоминаю ту ночь. Звонок дочери. Пьяные голоса. Дорога в темноте. И тот момент, когда я взял его на руки, а он потрогал мою щёку и сказал: «Ты бородатый».
— Пап, — Мишка подходит ко мне, уже в куртке, держит кота на руках. — А ты мой настоящий папа?
Я замираю.
— А что, кто-то говорит, что нет? — спрашиваю я осторожно.
— Нет, просто Ленка сказала, что у меня был другой папа. Который плохой. А потом ты стал моим папой. Это правда?
Я присаживаюсь на корточки, смотрю ему в глаза. Шесть лет. Уже большой.
— Правда, — говорю я. — У тебя был другой папа. Но он сделал плохие вещи, и мы с мамой решили, что тебе лучше жить с нами.
— А мой другой папа хотел меня забрать?
— Нет, Миш. Он не хотел.
— А я хочу к нему?
— А ты хочешь?
Он думает. Кот вырывается, спрыгивает на пол, убегает. Мишка смотрит ему вслед, потом переводит взгляд на меня.
— Не знаю, — говорит он. — А он добрый?
— Нет. Он не добрый.
— Тогда не хочу. — Он обнимает меня за шею. — Ты мой папа. Ты добрый. И кот у нас есть. И мама Катя. И Ленка. И Маша маленькая. У нас же всё хорошо, да?
— Всё хорошо, — говорю я, чувствуя, как горло сдавливает.
— Тогда я пошёл гулять. Кота найду.
Он убегает. Я стою на кухне с ножом в руке и смотрю в окно. Во дворе Мишка догоняет кота, падает, смеётся. Кот залезает на дерево.
Звонит телефон. Катя.
— Привет, — говорит она. — Я на выходе. Как вы там?
— Нормально. Мишка с котом воюет, дочь уроки учит, младшая спит.
— А ты?
— А я салат режу.
— Ты молодец, — смеётся она. — Ты вообще молодец. Я тебя люблю, знаешь?
— Знаю. Я тебя тоже.
— Тогда накрывай на стол. Я через пятнадцать минут.
— Жду.
Я кладу трубку и смотрю на фотографию на стене. Там мы все: я, Катя, дочь, Мишка, маленькая Маша. И кот. Даже кот. Все улыбаются.
Иногда я думаю: правильно ли я поступил? Может, надо было оставить Мишку, не лезть, дождаться опеки. Может, надо было быть жёстче, злее, не таким лопухом.
Но когда я слышу, как Мишка кричит во дворе: «Пап, смотри, я поймал кота!», я понимаю: иногда нужно сделать неправильную вещь, чтобы всё стало правильно.
А ещё я понял: главное в жизни — не бояться взять чужое и не жалеть о том, что своё отдал.
Если, конечно, рядом есть человек, который скажет: «Поехали».