Участники СВО скромно возвращаются на побывку домой: обнять родных, отдохнуть, подлечиться и... снова подписать контракт
Ярославский вокзал Москвы. Утренний час. Полусонная публика: кто налегке, а кто с сумками и чемоданами наперевес. Томясь в ожидании, многие пристально вглядываются в электронное табло с расписанием убывающих электричек. У каждого свои планы, заботы, ворох предстоящих дел. Каждый стремится и «копеечку заработать», и домашние дела разгрести, и о дачных проблемах не забыть – вон, как солнце нынче припекает! Ранняя весна всегда хлопот прибавляет. Впрочем, хлопоты эти мирные, будничные, приятные. В них-то и заключается наша с вами повседневная жизнь! Жизнь, которую все мы порой недостаточно ценим.
Коротая время, и я поглядываю на часы. Жду свой фирменный экспресс на Александров. Некоторое время невольно провожаю взглядом урчащий агрегат по мойке полов в зале ожидания, с полусонным щуплым мужичком за штурвалом. Знай, колесит он себе по залу, наматывая круги, оставляя за собой большие участки сухого, нетронутого влажной уборкой пола. Халтурит! «Тебя бы в армию, охламона, замечаю я про себя. Старшина сделал бы из тебя человека!».
Ожившее табло известило о прибытии моего скорого, и я спешу к платформе №5. До отправления – 23 минуты, надо бы и их как-то скоротать! Оглядываюсь по сторонам, и невольно замираю. У закрытого киоска, пыхтя дымком сигареты, стоит высокий, подтянутый, на вид сорокапятилетний мужчина в форме хаки, которую по нынешним временам не спутаешь ни с одной другой.
Типичный боец «украинского фронта». Короткая, с седой проседью, стрижка. На ногах – американского образца рыжие ботинки с высокой шнуровкой. На груди – два отличительных знака с надписью «Барс» и две нашивки - за легкое и тяжелое ранения.
Невольно отметил про себя взгляд военного: уставший, какой-то замедленный, потухший, «в себе». Выцветшие глаза демонстрировали полное равнодушие к окружающим. Это был взгляд человека из иного мира, который попал в непривычную для себя среду и старается отгородиться от окружающих, не привлекать к себе внимания.
- С полей СВО? - спрашиваю, приветливо поздоровавшись.
- С этих самых, - сдержанно отвечает боец.
- Я думал, в Афгане мы свое отвоевали. Все, баста, наелись войной досыта. Оказывается, нет?
- Я тоже так думал...
- В каком районе воюете?
- Белгородскую область прикрываем.
- Тяжко?
Мой собеседник тяжело вздыхает. Затягивается сигаретой и спустя длинную паузу замечает: «Самое тяжкое – терять друзей, братишек по окопу. Перед самым моим отпуском к нам так прилетело... Столько «двухсотых», не говоря уже о «трехсотых» я за все время своего пребывания на СВО не видел».
Помолчали. С лишними расспросами я не лез. Понимал: на душе у человека и вправду тяжело. В горле и у него, и у меня комок, который ощущаешь почти физически.
- Вас как зовут-то, - спрашиваю.
- Иван.
- А по отчеству?
- Просто Иван. Там у нас, на передке, мы обходимся без формальностей. Там реакция на все вырывается сразу и ничем не фильтруется. Наверное, поэтому и мат звучит четырехэтажный, и крики, и молчанка проявляется, которая иной раз громче всяких слов.
- Понимаешь, война изменилась кардинально, - говорит Иван. Человека стали вытеснять машины, воздушные стервятники, от которых, будь-ты трижды опытным и внимательным, спасения нет. Подлетит в ранний час никем не замеченный дрон «Баба Яга», и грохнется на голову. А под его «крылышками» - страшно сказать - до 50 кг тротила. Надо ли объяснять, что от объекта атаки остается?!
От увиденного, продолжает неспешно Иван, меня поначалу рвало, спать подолгу не мог. Затем понемногу огрубел, притерся. С пропитанной кровью землей и другими ужасами войны как-то свыкся. К чему невозможно привыкнуть, так это к утрате тех, с кем всего пару дней назад смолил сигареты, травил анекдоты или стоял на стрёме, вслушиваясь в характерный звук вражеских дронов, строил планы на жизнь без войны.
Что-то внутри перегорело... Вот, дождался окончания контракта и еду домой, к семье. Возвращался через нашу Белгородскую область. Тоже основательно потрёпанную вражескими дронами. И внутри опять закипало. Их, мирных-то, женщин и детей, за что терзать?
- Контракт первый? – спрашиваю после паузы.
- Нет, второй уже завершил.
- Ну и славно, - говорю, - свой долг выполнил. Впереди теперь спокойная, мирная жизнь.
- Да, пару месяцев надо передохнуть, подлечиться, нутром маленько оттаять, а затем...
- Что «затем»? – не верю я своим ушам, - неужели...
- Да, подпишу третий контракт и снова рвану на передок, - без тени сомнения заявляет Иван. – Мои братишки там, оставить их никак не могу!
- А что скажешь про наших «заблудших братьев»-хохлов? Посмотришь на них с экранов ТВ: чумазых, испуганных, с черными, натруженными руками недавних трактористов...
- Сто раз убеждался: противника недооценивать нельзя! Воюют, как и мы, упираются рогом за каждый выступ, окоп, за каждый опорник. В стойкости им не откажешь. Мы тут как-то брали один из сильно укрепленных домов – мест для запуска вражеских дронов. Окружили. Гранату в предбанник бросили. Кричим: «Сдавайтесь, жить будете!». А в ответ: «Русские не сдаются!». Вот же, суки, услышали где-то наш девиз, и переиначили на свой лад.
Когда говорят, что противник слаб и мотивации у него никакой, я говорю: «Вранье!». Мозги им крепко повернули набекрень.
После развала Союза, выросло целых три поколения, с детства воспитанных на ненависти к «русне». Они на полном серьезе считают, что защищают свою страну от варваров-русских, желающих захапать их, украинские земли. Беседуя с пленными, мы сто раз им говорили: «Нахрен нам ваши земли? У нас своих – за горизонт! Живите мирно, не пускайте к себе НАТОвцев, не гнобите живущих рядом с вами русских, удавите бандеровцев – и на этом все!». Не верят! Похоже, зомбоящик их крепко перенастроил! Воюют, огрызаются! Много таких, кто просто помалкивает, но «волчий взгляд» ведь не скроешь!
Частенько бывало: захватишь бетонный опорник, а там все стены свастикой, фашистскими символами СС изрисованы. У многих «хероев» все тело в наколках с бандеровской символикой. К таким у меня жалости нет. Их уже не перевоспитаешь. Они сами выбрали свою судьбу.
- Значит, после отдыха/передышки снова на фронт, под пули?
- Пулевых ранений у наших – раз-два и обчелся. А вот дроны, артналеты, мины и прочее – это и вправду серьезная проблема!
- А что слышно из вашего окопа про нашу окончательную победу? Долго еще «малыми перебежками» продвигаться вперед будем?
- Все зависит от командования. Если по-прежнему не наносить мощных бомбо-штурмовых ударов по укрепам противника, жалеть этих недобитков, то еще года полтора-два, я думаю, жестокая рубка продолжаться будет, - притихшим голосом говорит Иван. Может я ошибаюсь, дай-то Бог, пораньше все завершится. Тут главное – найти способ небо от вражеских «птичек» поплотнее прикрыть, снизить потери личного состава! А в том, что победа будет за нами – никаких сомнений!
Время поджимало. И я, и мой неожиданный собеседник, все чаще поглядывали на часы. Пришлось закруглять разговор.
Крепко пожав на прощание Ивану руку, я пожелал ему и всем его боевым товарищам всяческих успехов в делах ратных. Так и сказал: «Не думайте, что на боевых позициях вы одни. Мысленно с вами вся страна. Мы молимся за вас и ждем с победой. Очень ждем! Каждого!»