Илья Репин, кажется, писал саму жизнь. Его картины – «Бурлаки на Волге», «Запорожцы», «Крестный ход» – это сгустки энергии, плоть от плоти русской действительности второй половины XIX века. Он обожал людей, был любопытен до одержимости, искал натурщиков везде: на улицах, в трактирах, среди друзей. Его искусство - гимн человеческому характеру во всём его многообразии.
Но есть и другая, теневая сторона этого жизнелюбия. Многие из тех, чьи лица, фигуры, души он на века вдохнул в свои холсты, после последнего сеанса словно бы исчезали из реальности. Их судьбы обрывались трагически и странно. Случайность? Злой рок? Или в самой природе репинского дара - шанс вытягивать из модели не только образ, но и какую-то часть её жизненной силы, оставляя после себя лишь опустошённую оболочку?
Метод одержимого: не позирование, а проживание
Репин не был художником, который холодно копировал черты. Его метод был тотальным погружением. Чтобы написать «Бурлаков», он месяцами жил на Волге, сходился с бурлацкой артелью, изучал их быт, речь, характеры. Для «Крестного хода» он ездил в Курскую губернию, наблюдал толпу, выискивал типажи.
С натурщиками он поступал так же. Он не просто сажал человека в позу. Он беседовал с ним, узнавал его историю, заставлял проживать эмоции персонажа. Писал он мучительно долго, десятки сеансов, доводя и модель, и себя до изнеможения. Его дочь вспоминала, как во время работы над «Иваном Грозным» в доме стояла гнетущая тишина, а сам художник после сеансов был бледен и выглядел больным. Он вживался. И, кажется, требовал того же от тех, кто перед ним позировал.
Этот экстрактивный, почти вампирический способ работы, возможно, и стал той нитью, которая связала гениальные полотна с личными катастрофами их прототипов.
История первая: Царевич и монах - два безумца
Возьмём самое страшное полотно Репина: «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». Лицо мёртвого царевича художник писал с двух человек. Сначала с писателя Всеволода Гаршина, о котором речь пойдёт отдельно. А потом – с художника-любителя Фёдора Фёдоровича Юрковского.
Юрковский был человеком ярким, эмоциональным. Он с энтузиазмом включился в работу, лёг на пол мастерской, изображая труп, позволил Репину долго вырисовывать свои застывшие черты. Говорят, работа так захватила его, что он сам начал входить в роль умирающего. Атмосфера в мастерской, пропитанная насилием и смертью, делала своё дело.
Что было после? по анализу биографическим исследованиям (скажем, монографии И.Э. Грабаря), Юрковский после работы над картиной сошёл с ума. Вскоре его поместили в психиатрическую лечебницу, где он и скончался. Совпадение? Возможно. Но это было только начало.
Другой тип, найденный для религиозной процессии, – иеромонах Иринарх, позировавший для слепого монаха в «Крестном ходе в Курской губернии». Репин был в восторге от его выразительного, аскетичного лица. Сеансы прошли, картина была закончена. А вскоре пришла весть: Иринарх умер. Ходили слухи – от тифа. Точных обстоятельств мы не знаем, но факт остаётся фактом: человек, чей образ стал символом слепой веры, исчез после встречи с кистью Репина.
История вторая: «Протодиакон», который не мог забыть своего двойника
Этот случай иной. Здесь исчезновение было не физическим, а социальным, духовным. Для образа протодиакона, этого могучего, пропитого властью и вином церковного «быка», Репин нашёл идеальную модель - дьяка Ивана Уланова из родного Чугуева.
Уланов был не просто натурщиком. Он был прототипом. Грубый, властный, с хриплым басом и необузданным нравом - Репин писал с него не только внешность, но и суть. Картина имела оглушительный успех. А что стало с Улановым?
Он стал местной знаменитостью. Но слава его была карикатурной: «вот тот, с кого Репин писал того самого протодиакона!». Он не смог вернуться к прежней жизни, не вынес этого раздвоения между собой реальным и своим грозным двойником на картине. Спился, опустился и умер в нищете. Его личность растворилась в созданном Репине образе, забравшем всё лучшее (или худшее), что в нём было.
Но была ли эта жертвенность односторонней? Или, быть может, художник, как спиритуалист, лишь обнажал то, что уже дремало в человеке, - роковую склонность к саморазрушению?
История третья: Жена, ставшая тенью
Самая личная драма. Вера Алексеевна Шевцова, первая жена Репина. Он писал её бесконечно: юной девушкой в «Отдыхе», светской дамой в портретах, уставшей женщиной с дочерьми в «Осеннем букете». Она была его музой, матерью его детей… и главной жертвой его эгоизма.
Репин жил только искусством. Семья, быт, потребности близких отодвигались на второй, третий план. Вера годами терпела его вспышки, равнодушие, увлечения другими женщинами. Их брак распадался долго и мучительно. Судя по сохранившимся судебным документам и письмам, после официального развода в 1887 году Репин, уже знаменитый и обеспеченный, оставил бывшую жену почти без средств.
Она исчезла. Не физически - она жила в Петербурге. Но исчезла из мира искусства, из круга прежних знакомых, из жизни счастливых людей. Вера Алексеевна доживала свой век в одиночестве, бедности и забвении. Тот, кто когда-то так вдохновенно писал её свежесть и красоту, вычеркнул её из своей реальности, словно стёр ненужный этюд. Она стала призраком, тенью от былой музы.
История четвёртая: Друг, чью смерть он не смог простить себе
И вот мы подходим к самой страшной точке. Всеволод Михайлович Гаршин, гениальный автор с ранимой, болезненной психикой, тонкий друг Репина. Художник боготворил его. Именно Гаршина он пригласил позировать для первого варианта головы царевича Ивана.
Гаршин, уже тогда страдавший от тяжелых депрессий и предчувствий беды, согласился. Он ложился на тот самый пол, вглядывался в потолок мастерской, представляя себя убитым сыном. Работа над картиной, атмосфера насилия, возможно, усугубили его состояние. Репин позднее с ужасом вспоминал, с каким «предсмертным» выражением лица позировал ему друг.
Как свидетельствуют документы и мемуары (скажем, К.И. Чуковского), 24 марта 1888 года Всеволод Гаршин, в очередном приступе отчаяния, покончил с собой, бросившись в лестничный пролёт. Для Репина это стало ударом. Он был потрясён гораздо сильнее, чем смертью случайных натурщиков. Ходили слухи, что художник, узнав о трагедии, в ужасе воскликнул:
«Я убил его! Моя картина!»
Он всерьёз начал верить, что его работа, в которую он вложил столько мрачной энергии, могла стать последним толчком для больного сознания Гаршина.
Анализ: где кончается миф и начинается факт?
Так что же это было? тёмная магия? Мистика? Вовсе нет. Если отбросить суеверный налёт, мы увидим цепочку трагических, но объяснимых совпадений, сплетённых с уникальным методом художника и духом времени.
Эпоха. Конец XIX века - это не современная медицина. Смерть от тифа, пневмонии, случайного несчастного случая была обыденностью. Средняя продолжительность жизни оставляла желать лучшего.
Круг общения. Репин, как магнит, притягивал яркие, неординарные, а существенный, часто неуравновешенные натуры. Художники, писатели, актёры - люди творческой богемы, среди которых процент психических заболеваний, алкоголизма и самоубийств По традиции высок. Он искал характеры и находил их зачастую на грани слома.
Работа как катализатор. Его метод «вживания» был опасен для неустойчивой психики. Проживать роль убитого царевича или униженного бурлака неделями не каждый выдержит. Для человека с предрасположенностью (как у Гаршина или Юрковского) это могло стать триггером.
Магия посмертной славы. Слухи о «проклятии Репина» стали обрастать новыми подробностями уже после его смерти. Людям свойственно мифологизировать великих, связывать разрозненные события в зловещую закономерность. Пропавший бурлак Канин? Его следы теряются просто потому, что он был бедным человеком без истории, и документов о нём не сохранилось. Это не мистика, а обычная архивная тишина.
Так стоит ли винить кисть Репина?
Нет. Стоит восхищаться её беспощадной правдивостью.
Илья Репин не приносил людей в жертву искусству. Он брал у жизни самое яркое, самое характерное, самое болезненное – и превращал это в вечность. Его модели не «исчезали». Они, с их болью, надломом, страстями, навсегда оставались жить в его картинах. Гаршин, Уланов, даже несчастная Вера Шевцова. Они обрели бессмертие, которого, возможно, никогда бы не получили в обычной жизни.
Трагедия была не в проклятии, а в цене такого бессмертия. Репин, как хирург, вскрывал язвы времени и души. А операция, даже спасительная, редко проходит бесследно для пациента. Его искусство стало зеркалом, в котором Россия увидела не только свою мощь и удаль, но и свои раны, своё безумие, свою боль. И в этом его главная, пусть и пугающая, правда.